Чтение онлайн

>[Носитель: Ант]

>[Раса: Человек]

>[Уровень: 1]

>[Класс: Ополченец (обычный)]

>[Навык: Удар (обычный)]

И все.

Ни тебе характеристик, ни силы-ловкости-выносливости, к которым приучили меня тысячи часов, убитые на игрушки. Ни инвентаря, ни кошелька, ни строчки с количеством опыта, ни ползущей к заветной сотне полосочки. Ничего из той привычной мишуры, которой обвешана любая ролевая игра. Только три скупые строчки: кто ты, насколько вырос и что умеешь.

Что умеешь — это и было главное. До меня дошло не сразу, но дошло крепко: в этом мире вся сила, вся разница между населяющими его она держалась на одном-единственном слове. Навык. Не на циферках в характеристиках, и уж точно не желтых кругляшках в сундуке. На навыках. И, судя по обрывкам того смутного знания, что плескалось в голове с самого пробуждения, навык тут мог дать вообще что угодно. От «бить чуть сильнее» — до «отменить существование ближайшего океана». Вся лестница, от перхоти человеческой до катаклизмов в человеческом же облике, была сложена из навыков, как из кирпичей.

И это, если вдуматься, был довольно интересный принцип. В корне отличающийся от земного понимания силы и влияния. Потому что навык — это не меч, который можно выбить из руки, не доспех, который можно пробить, не золото, которое можно украсть или пропить. Навык сидит внутри…или где-там расположена эта система. Он часть тебя. Отними у нашего средневекового барона коня, замок, дружину — он ничем не будет отличатся от своего же крестьянина, разве что морда шире и зубов больше. Сделай (если сумеешь) то же самое со здешним феодалом — он останется бароном. Потому что-то, что возвышает его над толпой, у него не в сундуке, а в нем самом, в тех кирпичах-навыках.

А у меня этих навыков было целый один.

Я мысленно ткнул в строчку, и в голове, будто всегда там лежало, развернулось знание.

> [Удар (обычный): незначительно усиливает атаки оружием]

Нууу такое. Прямо чувствуется размах, аж дух захватывает. Как пластиковая вилка к дошираку, вроде и есть посуда, а вроде и хрень полная. Но зато он у меня был. Совершенно не внушающий, вообще не впечатляющий и нигде не выдающийся, но зато мой. Из абсолютного нуля я стал хоть чем-то. Маленький шаг для человечества, гигантский рывок для одного попаданца, Нил фигни не скажет.

А еще я перечитал имеющееся, и поймал себя на нехорошей, очень нехорошей мысли.

Мне захотелось еще.

Не идти срочно валить монстров, нет. Я ж не псих. Во всяком случае, не совсем. Мне захотелось вот этого вот всего, возможности стать хоть чуточку, хоть на один несчастный уровень ближе к тем суровым ребятам на лошадях, для которых развалить тварь пополам — как два пальца об асфальт.

Желание было таким острым и таким чужим, что я даже немного испугался…а потом подумал — да и насрать. Если это поможет мне выжить, то пусть будет хоть чужим, хоть инопланетным, хоть от лукавого. Главное, чтобы работало. Потом будем разбираться, чье оно и насколько правильное.

— Эй, ты. Живой?

Я вздрогнул и едва не схватился за копье, оно валялось рядом, вместе с насаженной на него полупротухшей тушей. Надо мной стоял один из ополченцев, из тех семерых, что пережили первую волну. Мужик был немолодой, жилистый, с лицом, по которому будто прошлись теркой — все в каких-то старых рубцах и оспинах. Но интеллект в глазах наблюдался, в отличии от большинства его…и моих коллег.

— Вроде живой, — отозвался я, поднимаясь и для верности ощупывая себя. Все на месте. — Сам не верю.

— Это хорошо. — Мужик сплюнул в сторону. — Меньше копать. Ты это, не рассиживайся

— А чего? — насторожился я.

— Тушки собирать, надо. — Он кивнул на дохлых тварей, разбросанных по склону. — И своих тоже.

— А зачем тушки-то?

Мужик глянул на меня, как на идиота. Видимо, у него были основания.

— Ты откуда такой взялся, а? — спросил он почти с любопытством. — Прям с луны свалился. Это ж добыча. Шкуры, клыки, требуха. Из разломной твари даже говно в дело идет, ежели знать, кому продать. А самое главное — ядра. В каждой есть. Маленькое, тяжелое, и всем нужное. Чем тварь злее — тем ядро дороже. Из них, говорят, всякую магическую дрянь делают. Нам, понятно, не дадут — это уже баронское. Но за сбор могут пожрать дать. Бывает, что и монету, или еще чего.

— А своих зачем собирать? — все же уточнил я, хотя ответ уже подозревал и заранее им не наслаждался.

— Жечь. — Мужик пожал плечами. — Кого порченая тварь укусила или поцарапала — тех жечь обязательно. Иначе к ночи могут встать, особенно когда так близко от Разлома. Не, не обязательно — но могут, а кому такое понравится.

Я машинально оглядел собственные руки. Царапины были — конечно, были, я полчаса катался по земле, усеянной камнями. Ободранные костяшки, ссадина на предплечье…

— А если просто об камень? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Получилось так себе. —. Считается?

Мужик посмотрел на мою руку. Потом на меня. И, к моему невероятному облегчению, ухмыльнулся.

— Не ссы, паря. Камень не считается. Порча по слюне идет, по крови ихней, по укусу. От нее холодом тянет, и место чернеет. Просто ободрался — живи дальше. Пока. — Последнее слово он добавил с настолько красноречивой интонацией, что лучше бы молчал.

Я выдохнул.

— Слушай, а тебя как звать? — Все-таки человек, который только что, сам того не зная, спас меня от приступа паники, заслуживал знакомства.

— Кривой, — буркнул мужик, оскалив рот, в котором не хватало доброй половины зубов. Наверное, это у него символизировало улыбку.

На том и порешили.

Кривой, как выяснилось, был тем, что в любой армии любого мира называется «старый солдат» — мужиком, который ухитрился прожить достаточно долго рядом с разломами, чтобы усвоить простую истину: дольше всех живет тот, кто меньше всех высовывается. Мы с ним, можно сказать, сошлись на почве общей жизненной философии. Свою я, правда, озвучивать не стал — не та обстановка, чтобы козырять интеллектом. Но внутренне порадовался, что нашел родственную душу.