Император Пограничья 26

Боярин Авксентий Мамонтович Шубин допил третью чашку чая, ошпарил нёбо и выругался, сплюнув на блюдце. Чай был паршивый, купленный по случаю на суздальском рынке, потому что привозной китайский в жестяных банках с драконами, к которому помещик притерпелся за всю жизнь, подорожал вдвое за последние полгода. Виноват в этом был, само собой, дрянной князь Платонов.

Грузно поднявшись из-за стола, Шубин отодвинул стул, и тот жалобно скрипнул. Камзол тёмно-зелёного бархата, оставшийся от покойного батюшки, сидел на нём как седло на корове: батюшка был сухощав, жилист, носил эту вещь с достоинством человека, знающего, что фамилия Шубиных записана в Бархатной книге ещё при царе Горохе. Сын раздался вширь, камзол разъехался на пузе, обнажая подкладку, которую горничная дважды перешивала.

Авксентий Мамонтович подошёл к окну. За стеклом лежала деревня Горюхино — сорок два двора, триста с лишним душ, его вотчина, первая из трёх. Избы стояли ровно, будто по линейке, потому что ещё дед расставил их в ряд, и с тех пор никто не посмел строиться криво. Мужики возились у колодца, бабы развешивали бельё, откуда-то тянуло навозом и берёзовым дымом. Всё как прежде, кроме одного: теперь ему, потомственному столбовому дворянину, хозяину трёх деревень с семью сотнями душ, кто-то из Владимира указывал, как жить.

Боярин стиснул кулаки и отвернулся.

При Тюфякине жилось славно. Яков Никонорович был, конечно, тряпка, каких поискать — рыхлый, нерешительный, вечно оглядывающийся на супругу, прежде чем открыть рот. Зато понимал главное: дворяне — опора трона, а трон стоит, покуда опора не шатается. Тюфякин не лез в дела помещиков, не присылал ревизоров, не заглядывал в чужие кошельки. Шубин платил положенное в казну, а что сверх того удавалось выжать из мужиков и проезжающих купцов — оставалось при нём, и никто глупых вопросов не задавал.

Застава на дороге между Горюхино и Березниками давала Авксентию Мамонтовичу от сорока до шестидесяти рублей серебром в месяц. Не бог весть какие деньги, если мерить московской меркой, но для суздальского помещика средней руки это означало разницу между достатком и прозябанием. Ставил он заставу ещё при батюшке: два мужика с ружьями и табличка «Проезд по дороге — алтын с телеги, пятак с кареты». Купцы ворчали, пытались объезжать по лесной колее, но колея размокала, телеги садились в грязь по ступицу, и купцы, выругавшись, возвращались. Крестьяне платили молча, как платили при батюшке и при дедушке, не задавая лишних вопросов.

А зять Аркаша, муж старшей дочери Настеньки, сидел в должности уездного судьи. Должность обошлась Авксентию Мамонтовичу в двести рублей — чиновнику из Суздаля за оформление бумаг и самому Аркаше на приличный мундир. Зять был дурак, которого мать не выучила читать без запинки, зато он умел ставить печать и не совать нос куда не просят. Для трёх деревень — идеальный судья. Жалобы от мужиков он складывал в стопку на подоконнике и забывал о них через час, а когда соседи приходили с тяжбой, победителем неизменно выходил тот, кто догадывался умаслить судью. Раз в год зять отправлял в Суздаль отчёт, переписанный под копирку из прошлогоднего.

Весь этот уклад рассыпался за какой-то месяц, и Авксентий Мамонтович, плюхнувшись обратно в кресло, которое жалобно крякнуло под его весом, потянулся к остывшему чаю, передумал и выудил из буфета штоф калужской водки — единственное, что покуда не взлетело в цене.

Началось с того, что Тюфякин сдал Суздаль добровольно. Просто взял и сдал — ни осады, ни штурма, даже выстрела ни одного. «Вошёл в союз», как он это назвал, хотя всякий понимал: «в союз» входят равные, а Тюфякин ползал на брюхе перед выскочкой из Владимира, как дворовый пёс перед новым хозяином. Боярин тогда не особенно встревожился. Ну, поменялась власть, и что с того?.. Суздаль далеко от Владимира, у них свои заботы, у нас свои. Кому какое дело до трёх деревень Авксентия Мамонтовича на отшибе?

Оказалось, чёрт побери, есть кому.

Первым явился аудитор — молодой хлыщ с портфелем и двумя помощниками, присланный из Угрюма неким Стремянниковым, чтоб у него весь зад чирьями покрылся! Хлыщ обошёл заставу, поговорил с мужиками, записал что-то в блокнот. Задержался у таблички с расценками, покачал головой и уехал, не произнеся ни слова упрёка. Через неделю пришла бумага: «Незаконно установленный пост сбора дорожных пошлин подлежит демонтажу в трёхдневный срок. При неисполнении — солидный штраф и уголовное преследование по статье о самоуправстве».

Заставу пришлось убрать. Сорок рублей серебром в месяц испарились, как утренний туман.

Следом сняли Аркашу. Зятя вызвали в Суздаль, предъявили жалобы от мужиков, копившиеся годами, которые при Тюфякине складывали в нижний ящик стола и откуда их теперь извлекли и пронумеровали. Аркаше дали два дня на добровольную отставку. Зять, к его чести, попытался возразить, но когда ему показали список из четырнадцати жалоб с конкретными суммами, датами и фамилиями, сник и подписал, где указали.

Настенька, узнав, что муж потерял должность, рыдала три дня, Аркаша запил на неделю, а Авксентий Мамонтович скрежетал зубами и ходил по дому, роняя мебель.

Третий удар пока не обрушился, но Шубин уже чувствовал его приближение, как ломоту в суставах перед грозой. Слухи о неком «эксперименте» доползли из соседнего Владимирского княжества через Кузьму Рябова, помещика из Заречного, который приезжал к Шубину за бочонком солёных огурцов и привёз новость вместо денег.

— Восемнадцать деревень забрали для опыта, — рассказывал Рябов, наливаясь краской от возбуждения и водки. — Крестьянам — землю, помещикам — шиш с маслом. Замеряют площади наделов, считают десятины, записывают, кто что сеет. Комиссии ездят, блокноты строчат. Это к чему, по-твоему? А к тому, что отнимут всё, Авксентий Мамонтович. Всё до последней борозды, мать их!

Три деревни Шубина не попали в число пилотных восемнадцати, суздальские земли вообще покуда не трогали, но в голове Авксентия Мамонтовича слово «эксперимент» давно перекроилось в «конфискацию». Вот замерят площади, вот запишут, кто чем владеет, а потом придёт бумага из Владимира: «Земля принадлежит мужикам, помещику — шиш, и ступай, барин, с богом».

— Мы же не воевали, — в десятый раз повторил Шубин, обращаясь к штофу. — Тюфякин сам к нему пришёл. А с нами обращаются хуже, чем с побеждёнными.