Чтение онлайн

– А? Что?…

– Дядя Сэм с топором? Такой ведь у всех сложился стереотип?

– Нас имеют как хотят. Это заговор.

– Вы так думаете? Старый добрый Дядя Сэм рубит ваши любимые деревца. Тук-тук-тук.

Краем глаза доктор Селф заметила, как улыбаются операторы и режиссер.

– Эти ублюдки без спроса явились на мой участок и пометили все деревья. Теперь их срубят.

– А где вы живете, Сэнди?

– В Купер-сити. Я понимаю людей, которые в них стреляют и спускают на них собак.

– Дело в том, Сэнди, что люди не хотят замечать очевидного. Вы посещали собрания? Обращались к законодателям? Задавали вопросы? Вам приходило когда-нибудь в голову, что действия министерства сельского хозяйства, возможно, не лишены смысла?

У доктора Селф была особая манера вести диалог, она всегда возражала собеседнику, что бы тот ни говорил.

– Вся эта болтовня про ураганы – полная бип-бип, – заявил ее оппонент.

Ага, смекнула доктор Селф, сейчас начнется нецензурщина.

– Это не бип-бип, – передразнила его она. – Никакой бип-бип здесь нет. – И посмотрела в камеру. – Хорошо известно, что цитрусовая гниль – это бактериальное заболевание, распространяющееся по воздуху. А прошлой осенью мы пережили четыре урагана. После рекламы мы вернемся к обсуждению этой ужасной болезни. Оставайтесь с нами.

– Перерыв, – объявил оператор.

Доктор Селф потянулась за бутылкой с водой. Потягивая воду через соломинку, чтобы не смазать губную помаду, она отдала себя в руки гримерши, попутно выражая неудовольствие ее нерасторопностью.

– Хорошо. Достаточно, – через минуту сказал она, отворачивая лицо. – Все идет отлично, – улыбнулась она режиссеру.

– Думаю, что в следующей части нам надо больше внимания уделить психологии. Именно этого ожидают от вас зрители, Мерилин. Их не интересует политика, они хотят узнать, как им решать проблемы со своими подружками, начальниками и родителями.

– Я не нуждаюсь в ваших советах.

– Я не собирался…

– Послушайте, мои передачи уникальны тем, что в них обсуждаются все без исключения насущные проблемы и то, как мы на них реагируем.

– Абсолютно справедливо.

– Три, два, один.

– Мы опять в эфире, – улыбнулась в камеру доктор Селф.

Скрывшись в тени пальмы, зажав в зубах сигарету, Марино наблюдал, как Реба идет вдоль здания академии к своей «краун-виктории». В ее походке чувствовался вызов. Впрочем, он может быть наигранным. Интересно, заметила она его или нет?

Она назвала его придурком. Его так часто называли, однако от нее он этого не ожидал.

Открыв дверцу машины, Реба в нерешительности остановилась. Она не смотрела в его сторону, но Марино понял – она его заметила. Она не должна была этого говорить! Какие у нее основания обсуждать Скарпетту? От «Эффексора» ему стало хуже. Депрессия только усилилась. А тут еще эти разговоры о Скарпетте и мужиках, которые на нее западают.

«Эффексор» просто гадость! Доктор Селф не имела права сажать его на лекарство, от которого пострадали его сексуальные возможности. И зачем она то и дело выводила разговор на Скарпетту, словно это самое главное в его жизни? А Реба еще подлила масла в огонь. Не преминула напомнить, что он стал импотентом. Конечно, он немедленно бросил пить этот чертов «Эффексор», и ситуация стала постепенно улучшаться, но депрессия так при нем и осталась.

Реба открыла багажник.

Марино с любопытством наблюдал за ее действиями. По правде сказать, без нее у него нет власти. Грозить и пугать он мог сколько угодно, но арестовывать права не имел. Это единственное, о чем он сожалел, уйдя из полиции.

Реба тем временем достала из багажника что-то похожее на мешок с грязным бельем и бросила его на заднее сиденье.

– У тебя там что, труп? – подал голос Марино, подходя к машине и выкидывая окурок в траву.

– А про урны тебе никогда не говорили?

Едва взглянув на него, она с силой захлопнула дверцу.

– А что у тебя в мешке?

– Одежда для химчистки. Все никак не сдам. Хотя вообще-то что тебе за дело? – отрезала Реба, легким жестом скрыв глаза темными очками. – Прекрати смешивать меня с грязью, особенно прилюдно. Ведешь себя как придурок, а потом обижаешься.

Подыскивая нужные слова, Марино обшаривал взглядом пальму, под которой только что стоял, потом перевел его на светлое здание, возвышавшееся на фоне ярко-голубого неба.

– Ты вела себя… неуважительно, – наконец сказал он.

Реба возмущенно взглянула на него, сдвинув очки к кончику носа.

– Я? Да что ты несешь? Совсем свихнулся? Насколько я помню, ты затащил меня в этот кабак, даже не спросив, хочу ли я туда пойти! Привозишь женщину в какой-то притон с полуголыми девками, а потом смеешь говорить об уважении? Издеваешься? Я что, должна была сидеть и смотреть, как ты пялишься на всех этих толстозадых вертлявых шлюх?

– Я не пялился.

– Ой!

– Да на кой мне черт? – буркнул Марино, вытаскивая пачку сигарет.

– Ты не много куришь?

– Ни на кого я не смотрел. Сидел себе и пил кофе, а ты вдруг понеслась трепать языком про дока. Ну, я. конечно, взъелся, что ты так неуважительно к ней относишься.

«Ревнует», – самодовольно подумал Марино. И все это она наговорила, потому что он смотрел на официантку в «Сирене». Ну может, и смотрел. Но только из принципа!

– Я работаю со Скарпеттой уже сто лет и не позволю, чтобы кто-нибудь говорил о ней в таком тоне, – продолжил он, закуривая.