Зелинский
Шрифт:
За обедом велись интереснейшие беседы на научные, философские, литературные темы. Проводились диспуты, иногда очень бурные. Здесь никто не боялся высказывать свои мысли.
В эти же годы одним из своеобразных центров науки и культуры была скромная университетская квартира профессора физики Александра Григорьевича Столетова. Здесь бывали те же лица: братья Танеевы, Тимирязев, Марковников, Лугинин, чета астрономов Цераских, физик Умов, его молодой талантливый помощник Лебедев, химик Каблуков и другие.
Вечера проходили оживленно и интересно. Композитор Танеев играл свои произведения, пели заезжавшие «на огонек» артисты московских театров. Пел и Марковников. У него был сильный, приятный голос, он был очень музыкален. Прекрасно играл на рояле и сам хозяин.
В доме Ивана Михайловича Сеченова, во Всеволожском переулке, тоже мирно уживались наука и; искусство. Большим другом семьи Сеченовых была певица Антонина Васильевна Нежданова. Через нее Сеченовы познакомились с Шаляпиным и Собиновым. Здесь любил бывать Н. Д. Зелинский. У Сеченовых он часто встречался с профессором физики Умовым, который был другом Сеченова еще с Одессы.
Бывали профессора Московского университета и у Климента Аркадьевича Тимирязева, в Шереметьевском переулке, а также в Демьяновке, в имении Танеевых, где Тимирязев подолгу жил.
Дом Тимирязева был одним из центров научной жизни Москвы; к великому физиологу тянулись и люди искусства: художники Левитан, Васнецов. Переписывался Тимирязев с А. П. Чеховым и Максимом Горьким.
Профессора-естественники собирались еще и в доме на Арбате, в семье математика, одно время декана физико-математического факультета, Николая Васильевича Бугаева. Жена его славилась красотой и увлекалась мистицизмом. Их единственный сын Борис, студент-естественник, был поэтом, писавшим под псевдонимом Андрей Белый. С ним впоследствии Николай Дмитриевич был в дружбе. В доме Бугаевых постоянно шумела молодежь, увлекающаяся символизмом и декадентством. Бывали здесь, конечно, и сослуживцы хозяина, в том числе и Зелинский. Одному из них, большому другу семьи, Н. А. Умову, Андрей Белый посвятил стихи:
И было много, много дум, И метафизики, и шумов… И строгой физикой мой ум Переполнял профессор Умов. Над мглой космической он пел, Развив власы и выгнув выю, Что парадоксами Максвелл Уничтожает энтропию, Что взрывы, полные игры, Таят Томсонские вихри И что огромные миры В атомных силах не утихли…Через площадку лестницы гости Бугаевых иногда переходили в квартиру Соловьевых. Михаил Сергеевич, сын известного историка С. М. Соловьева, и его жена Ольга Николаевна всех встречали радушно. Время проводили за круглым столом. Молодые поэты Борис Бугаев и Сережа Соловьев читали свои стихи. Кумиром этого дома был Владимир Соловьев, религиозный философ, поэт, воинствующий идеалист и мистик. Иногда он приходил к брату и молча усаживался играть с кем-нибудь в шахматы. Но бывали дни, когда здесь собирался соловьевский кружок. Тогда неизменно появлялись профессора Московского университета Л. М. Лопатин, И. Ф. Огнев, С. Н. Трубецкой. Позднее бывал здесь Валерий Брюсов. В свои наезды в Москву Соловьевых навещали Мережковский, Гиппиус и Александр Блок, ставший другом Сережи Соловьева и Бориса Бугаева.
Этот дом тоже был центром московской интеллигенции. Здесь велись беседы на религиозные, мистические и спиритуалистические темы. Проводились спиритические сеансы.
Идеология этого кружка была чужда Николаю Дмитриевичу и его друзьям естественникам.
На Манежной площади остановился всадник в траурной одежде средневекового герольда, со свитком в руке. Он начал читать. Шум толпы, темным кольцом окружившей лошадь, заглушал его. Долетали слова: «…20 октября 1894 года в Ливадии в бозе почил… — шел длинный перечень царских титулов, — Александр Третий».
Толпа волновалась. Слышались всхлипывания не то плача, не то смеха.
Опять прозвучало: «На отеческий престол вступил… Николай Второй». Было что-то сказано о всенародной скорби и о скорби возлюбленного сына. Несколько раз склонялось слово «монарх»: о монархе, монархом, монарху.
Через час в университетской церкви служили панихиду, на которой присутствовали начальство, преподаватели и студенты, а еще через час на университетской ограде кто-то вывесил клочок бумаги, на котором печатными буквами было выведено: «Да здравствует республика! Скончался варвар-император». Городовые и педели быстро сорвали его.
Вскоре появились напечатанные на гектографе листовки. Их разбрасывали на улице в разных частях города и, конечно, в обильном количестве около университета и в самом университете. В листовках призывали не приносить присягу новому императору. Группа студентов открыто заявила о своем отказе присягнуть Николаю Второму. Они были арестованы. Все пришло в движение, все бурлило, различные общественные группы пришли в столкновение.
Учебное начальство предложило студентам собрать деньги на венок Александру Третьему. За это взялся «патриотически» настроенный профессор Зверев. Сборы проходили в аудитории после его лекции. Группа студентов-естественников во главе со студентом Дрелингом выступила против сбора. Затея с венком не удалась. Подписной лист был разорван, у сборщиков оказалось всего несколько монет и 23 медные пуговицы от студенческих тужурок. Это был скандал.
А через несколько дней разразился новый. Передовое студенчество с негодованием встретило речь В. О. Ключевского, произнесенную им в память умершего императора. Знаменитый историк не ограничился произнесенной речью. Свой хвалебный панегирик он напечатал в «Московском листке», а потом издал отдельной брошюрой. Радикальные московские круги и передовое студенчество возмущались Ключевским.
«Опус» Ключевского получил отпор. Вот как об этом рассказывает Скворцов-Степанов, впоследствии редактор газеты «Известия», в сборнике «На заре рабочего движения в Москве»:
«Мы скупили несколько сотен экземпляров этой брошюры и потом выпустили ее в качестве «второго, исправленного и дополненного издания». Перед текстом был вклеен гектографированный листок, на котором была отпечатана басня «Лисица-казнодей» Фонвизина. В этой басне после хвалебной речи лисицы умершему льву крот шепчет собаке:
— О лесть подлейшая, — шепнул собаке крот. — Я знал льва коротко: он был пресущий скот, И зол, и бестолков, и силой высшей власти Он только насыщал свои тирански страсти. Трон «кроткого царя, достойна алтарей» Был сплочен из костей растерзанных зверей.Кончалась басня словами:
Собака молвила: — Чему дивишься ты, Что знатному скоту льстят подлые скоты?Ключевскому, явившемуся на лекцию, было преподнесено это «второе издание» и устроена бурная демонстрация. Часть студентов свистала и шикала, часть аплодировала Ключевскому. Столкновение между двумя группами приняло резкий характер. За выступление против Ключевского были исключены трое студентов.
3 декабря, с утра, было не до занятий. Естественники взволнованно обсуждали приговор, вынесенный правлением университета студентам за демонстрацию против Ключевского. Из общего гула вырывались негодующие возгласы: