Чтение онлайн

– Да ведь что вы думаете, когда бал-то? Ведь завтра бал, Гаврила Степаныч завтра именинник. Один день куда ни шел, а уж как вы его обрадуете! И всего отсюда десять верст. Если позволите, мы же вас и довезем.

– Я, право, не знаю,- начал Владимир Сергеич.- А вы едете?

– Всем семейством! И Надежда Алексеевна, и Петр Але-ксеич, все едут!

– Вы можете, если хотите, теперь же меня пригласить на пятую кадриль,заметила Надежда Алексеевна.
– Первые четыре уже разобраны.

– Вы очень любезны, а на мазурку вы уже приглашены?

– Я? Дайте вспомнить... нет, кажется, не приглашена.

– В таком случае, если вы будете так добры, я бы желал иметь честь...

– Стало быть, вы едете? Прекрасно. Извольте.

– Браво!
– воскликнул Ипатов.- Ну, Владимир Сергеич, одолжили. Гаврила Степаныч просто в восторг придет. Не правда ли, Иван Ильич?

Иван Ильич хотел было, по неизменной привычке своей, промолчать, однако почел за лучшее произнести одобрительный звук.

– Что тебе была за охота,- говорил час спустя Петр Але-ксеич своей сестре, сидя с ней в легонькой таратайке, которой правил сам,- что тебе была за охота навязаться этому кисляю на мазурку?

– У меня на то свои планы,- возразила Надежда Алексеевна.

– Какие,- позволь узнать?

– Это моя тайна.

– Ого!

И он слегка ударил бичом лошадь, которая начала было прясть ушами, фыркать и упираться. Ее пугала тень от большого ракитового куста, падавшая на дорогу, тускло озаренную месяцем.

– А ты танцуешь с Машей?
– спросила Надежда Алексеевна в свою очередь брата.

– Да, - сказал он равнодушно.

– Да! да!-повторила Надежда Алексеевна с укоризной.- Вы, мужчины.прибавила она, помолчав,- решительно не стоите того, чтобы вас любили порядочные женщины.

– Ты думаешь? Ну, а этот петербургский кисляй, этот стоит?

– Скорее, чем ты.

– Вот как!

И Петр Алексеич проговорил со вздохом:

Что за комиссия, создатель, Быть... братом выросшей сестры!

Надежда Алексеевна засмеялась.

– Много я тебе хлопот доставляю, нечего сказать. Мне так вот комиссия с тобою.

– Неужели?
– я этого никак не подозревал.

– Я не насчет Маши говорю.

– На какой же счет?

Лицо Надежды Алексеевны слегка опечалилось.

– Ты сам знаешь,- проговорила она тихо.

– А, понимаю! Что делать-с. Надежда Алексеевна, люблю-с выпить с добрым приятелем, грешный человек, люблю-с.

– Полно, брат, пожалуйста, не говори так... Этим не шутят.

– Трам-трам-там-пум,- забормотал Петр Алексеич сквозь зубы.

– Это твоя погибель, а ты шутишь...

– "Хлопец сее жито, жинка каже мак",- громко запел Петр Алексеич, ударил вожжами лошадь, и она помчалась шибкой рысью.

IV

Приехавши домой, Веретьев не раздевался, и часа два спустя, заря только что начинала заниматься в небе, его уже не было в доме.

На полдороге между его имением и Ипатовкой, над самой кручью широкого оврага, находился небольшой березовый "заказ". Молодые деревья росли очень тесно, ничей топор еще не коснулся до их стройных стволов; негустая, но почти сплошная тень ложилась от мелких листьев на мягкую и тонкую траву, всю испещренную золотыми головками куриной слепоты, белыми точками лесных колокольчиков и малиновыми крестиками гвоздики. Недавно вставшее солнце затопляло всю рощу сильным, хотя и не ярким светом; везде блестели росинки, кой-где внезапно загорались и рдели крупные капли; все дышало свежестью, жизнью и той невинной торжественностью первых мгновений утра, когда все уже так светло и так еще безмолвно. Только и слышались что рассыпчатые голоса жаворонков над отдаленными полями, да в самой роще две-три птички, не торопясь, выводили свои коротенькие коленца и словно прислушивались потом, как это у них вышло. От мокрой земли пахло здоровым, крепким запахом, чистый, легкий воздух переливался прохладными струями. Утром, славным летним утром веяло от всего, все глядело и улыбалось утром, точно румяное, только что вымытое личико проснувшегося ребенка.

Невдалеке от оврага, посреди лужайки сидел на раскинутом плаще Веретьев. Марья Павловна стояла подле него, прислонясь к березе и заложив назад руки.

Они оба молчали. Марья Павловна неподвижно глядела вдаль; белый шарф скатился с ее головы на плечи, набегавший ветер шевелил и приподнимал концы ее наскоро причесанных волос. Веретьев сидел наклонившись и похлопывал веткой по траве.

– Что ж,- начал он наконец,- вы на меня сердитесь? Марья Павловна не отвечала. Веретьев взглянул на нее.

– Маша, вы сердитесь?
– повторил он. Марья Павловна окинула его быстрым взором, слегка отвернулась и промолвила:

– Да.

– За что?
– спросил Веретьев и отбросил ветку. Марья Павловна опять не отвечала.

– Впрочем, вы точно имеете право сердиться на меня,- начал Веретьеа после небольшого молчанья.- Вы должны считать меня за человека не только легкомысленного, но даже...

– Вы меня не понимаете,- перебила Марья Павловна.- Я совсем не за себя сержусь на вас.

– За кого же?

– За вас самих.

Веретьев поднял голову и усмехнулся.

– А! понимаю!
– заговорил он.- Опять! опять вас начинает тревожить мысль: отчего я ничего из себя не сделаю? Знаете что. Маша, вы удивительное существо, ей-богу. Вы так много заботитесь о других и так мало о себе самой. В вас эгоизма совсем нет, право. Другой такой девушки, как вы, на свете нет. Одно горе: я решительно не стою вашей привязанности; это я говорю не шутя.

– Тем хуже для вас. Чувствуете и ничего не делаете. Веретьев опять усмехнулся.

– Маша, выньте из-за спины, дайте мне вашу руку,- проговорил он с ласковой вкрадчивостью в голосе. Марья Павловна только плечом пожала.

– Дайте мне вашу красивую честную руку, мне хочется облобызать ее почтительно и нежно. Так ветреный ученик лобызает руку своего снисходительного наставника.

И Веретьев потянулся к Марье Павловне.

– Полноте!
– промолвила она.- Вы все. смеетесь да шутите, и прошутите так всю вашу жизнь.

– Гм! прошутить жизнь! Новое выражение! Ведь вы, Марья Павловна, я надеюсь, употребили глагол шутить - в смысле действительном?