Чтение онлайн

В понятие «розыск преступника» люди вкладывали один очевидный смысл — бежать, ловить, стрелять, хватать… Но любой оперативник лишь усмехнется от этого очевидного смысла. Конечно, ловят, хватают, стреляют… Иногда. Как-то он месяц прокопался в архиве одного учреждения, отыскивая клочок бумаги, от которого зависела судьба человека… Неделю помогал чистить общественную уборную в парке, куда хулиган бросил нож… Два месяца безвыходно прожил в квартире у жены рецидивиста — ждал ее мужа, — смотрел телевизор, готовил обеды, убирал, стирал… Десять дней вез из Владивостока наиважнейшую свидетельницу, семнадцатилетнюю мать с ребенком, которого купал в вагоне, бегал для него на стоянках за молоком и тальком… Вот и сейчас не ловит и не стреляет, а уламывает музыкантов.

— Рок-группы поносят все кому не лень, а за помощью идут, — грустно заметил руководитель.

— Я считаю: чем больше ансамблей, тем меньше безобразий, — серьезно возразил оперативник.

— Не хотите ли кофе? — предложил вдруг руководитель.

— С удовольствием.

Вот не теперь ли он выиграл первый раунд?

Они сели за низкий овальный столик, расписанный под палех. Вроде деревянной ложки. Делать такой столик кофейным не стоило бы: на нем меркло все, что ни поставь, как в цветочной клумбе. Однако кофейные чашечки не померкли, — может быть, оттого, что расставили их две элегантные девушки, появившиеся неизвестно откуда.

— Как вы относитесь к хэви метал? — спросил кто-то.

Петельников вздохнул. Ребята засмеялись, но потребовали:

— Говорите прямо.

— Для меня хэви метал слишком примитивен.

— Но тяжелый рок — это музыка городских подростков! — вспыхнул самый юный музыкант.

— А разве музыка делится на подростковую и взрослую, на городскую и сельскую?

— В городе тыщи ребят играют тяжелый рок! Почему?

— Тяжелым роком легче овладеть, — улыбнулся Петельников.

— Так вы бьете хэви метал? — уже чуть не бросился на него парнишка, наконец-то дорвавшись до зримого и близкого противника.

— Отнюдь. Я предпочитаю классику, но мир наполнен многими и разными звуками.

— Гордитесь, что любите классику, — заметил руководитель. — Любить классику легче, чем эстраду.

— Разве? — не поверил Петельников.

— Классика нами впитана вместе с молоком матери, как нечто прародительское. Она как бы жила всегда, она вечная, она не развивается, она лишь трактуется. А эстрада — это новообразование, это беспрерывные поиски, движение, мода… Поэтому хаять ее проще простого.

— Товарищи, — запротестовал оперативник, — я эстраду не хаю. Я сказал, что люблю музыку классическую.

— А песню? — спросила одна из девушек.

Петельников понял, что это допрос. Возможно, что от его ответов будет зависеть судьба Грэга. Но подстраиваться он не намерен.

— В современной песне мне частенько мешают слова.

— Есть же первоклассные поэты, — вроде бы обиделась девушка, и Петельников догадался, что она певица.

— Хотите послушать жуткую историю? — предложил он.

— Из вашей уголовной практики? — хихикнула вторая, дивясь странному переходу на другую тему.

— Однажды в моей квартире случился пожар. Огонь бушует, как в домне. От жара лопаются стекла, трещат стены, рушится кровля, горит на мне одежда… Но это все пустяки, по сравнению с тем пожаром любви, который бушует в моей груди…

Все засмеялись, догадавшись, что он пересказал слова песни. Петельников незаметно порадовался: может быть, он еще выиграл полраунда? Но дознание есть дознание, и вопросы сыпались отовсюду:

— Ваш любимый композитор?

— Чайковский, Моцарт и Бах.

— Случаем, не знаете, сколько кантат написал Бах?

— Двести двадцать.

— Ваше самое любимое у Баха?

— «Каприччо на отъезд возлюбленного брата», — сказал Петельников ради красного словца, ради оригинальности названия.

— Под музыку можете работать?

— Представьте себе, могу.

— Значит, вы ее не слышите?

— Наоборот: чем тоньше музыка, тем больше конкретных идей приходит мне в голову.

— Как вы относитесь к Высоцкому?

— Как к великому человеку.

— Потому что он сам писал стихи, музыку и сам исполнял?

— Потому что сумел выразить боль своего времени. Потому что был народным артистом, которого слушал и рабочий, и ученый, и подросток, и преступник. И еще: он своим пением мужчин приобщал к мужеству.

— Такой вопрос: преступность и музыка?

— Чем больше хорошей эстрады, тем меньше преступности.

— Вы это серьезно?

— Конечно. Когда развлекаются, то не пьют и не хулиганят.

— Ваша самая любимая группа?

— «Плазма».

Сперва они засмеялись, а затем пошел такой шум, будто здесь пили вино, а не кофе с печеньем. Разогретые своими же вопросами, музыканты позабыли про гостя, про серьезность, про бороды и усики, глотали чашками кофе и кричали так, что эти самые бороды дыбились намагниченно, а комбинезоны мешали размахивать руками. Оперативник смотрел на них с радостью: творческий и честный коллектив. Вот сюда бы всех шатровых… Впрочем, еще с Грэгом неясно.

Но тут же Петельников понял, что судьба Артиста решена, потому что руководитель поершил бородку и спросил вполголоса:

— А он нас не обворует?

Он дышал в три приема, как учили йоги. И рекомендовали утром, сразу после сна, сосредоточить свою мысль на чем-нибудь одном, на каком-то несуетном предмете. Леденцов выбрал десятикилограммовую гантелину, спокойнее ее ничего на свете не было. Он делал зарядку, стоял на голове, принимал душ, думая лишь об этом чугунном снаряде. Но шаровидные култышки в его сознании делались резиновыми, становясь то вытянутой головой Бледного, то лобастым кругляшом Шиндорги. И волевая мысль, Заслоненная этими марионетками, перескакивала на случай с сигаретой…

Ребята не хотели быть хорошими. Вернее, стеснялись. Почему? Почему плохим быть менее стыдно, чем хорошим? В чем тут тайна? Не задать ли этот вопросик своему блокноту под названием «Мысли о криминальной педагогике, или Приключения оперуполномоченного Бориса Леденцова в Шатре».

Но его позвали пить кофе.

Людмила Николаевна по воскресной привычке просматривала за завтраком журналы, листая какой-то иностранный ежемесячник. Ее смешок удивил: что может быть веселого в рефератах по биологии?