Вдова Клико

Helen Fripp

THE CHAMPAGNE WIDOW

Реймс, 21 июля 1789 года

В это незабываемое утро Николь Понсарден, дойдя до перекрестка, остановилась в раздумье, какой дорогой следовать дальше. Идти ли по Рю-де-Фий Дье — пристойной тенистой аллее для послушных девочек, которая ведет прямо к монастырской школе, или двинуться через площадь запретным кружным путем, где над нагретой солнцем булыжной мостовой дрожало зыбкое марево?

Николь подбросила монету, поймала, прижав к тыльной стороне ладони, и крепко зажмурилась. Pile ou face — орел или решка? Все равно: всегда побеждала запретная площадь, тем более в базарный день.

Проходя мимо статуи Людовика XVI, девочка на счастье потрепала шершавую морду лошади, поприветствовала короля насмешливым реверансом и… застыла. Кто-то набросил петлю на королевскую шею, а под царственными глазами набрызгал красной краской. Кровавые слезы текли по лицу государя! Ну не мог же такое сотворить Ксавье! Иногда он подрисовывал королю усы углем или вставлял цветок под седло так, будто тот торчал из лошадиной задницы, но на подобную жуть не осмелился бы никогда.

Неужели правдивы те вести из Парижа, от которых буквально гудит весь город! Четырнадцатое июля — день, когда Франция перевернулась с ног на голову. Революция. Король низложен. Народная республика. Яростные споры на каждом углу и бесконечные слухи — и все они о кровавых событиях, что происходят за многие-многие мили отсюда. Петля и кровь — такое могло произойти в Париже, но только не в спокойном и сонном Реймсе.

Осквернение королевского изображения — серьезное преступление, за которое солдаты графа наверняка накажут. Эти вояки — распущенная орава скучающих громил, что прочесывают улицы и куражатся над прохожими, не пропуская даже таких богатых горожан, как Николь. Девочке захотелось поскорее оказаться на площади, там, где, как ей казалось, безопасно, и она прибавила шагу, но не слишком, чтобы не выглядеть подозрительно. Обычно в базарные дни там кишмя кишели местные крестьяне. Они раскладывали свои пестрые товары — будто пожертвования величественному собору, охранявшему площадь.

Но сегодня площадь пустовала. Возле пары потрепанных корзин с безутешным видом стояла лишь старая вдова из Аи. Из корзин торчали лохматая петрушка и жалкая горсть заплесневелых луковиц, которые давным-давно стоило пустить на маринад. Да еще старая торговка вареньем из Адлер — Виллерана, как всегда, восседала на привычном месте. На трех последних ярмарках ей не удалось продать свой товар. На всех кувшинах слово «клубника» было написано с ошибкой (видимо, всякий, кто мог прочитать, вежливо об этом промолчал). Николь страшно гордилась, что это заметила, хотя ей всего одиннадцать лет.

А вот мясника, продававшего освежеванных кроликов, она не знала. На лотке валялись ободранные тушки с головами, хвостами и лапками, по ним, как пьяные, ползали раздувшиеся мухи.

— Ксавье! — Николь заметила приятеля, стоявшего возле лотка с кроликами.

Она бы его за милю узнала по крепко сбитой фигуре и курчавым черным волосам.

Парнишка сделал вад, будто не слышит, смачно сплюнул — отправил по дуге на мостовую комок блестящей слюны. Николь, как всегда, впечатлила его залихватская выходка. Все детство они играли вместе, до тех пор, пока ее тело не стало обретать девичьи очертания. Сейчас же, когда у нее началась школа, а ему пришлось работать, Николь часто не хватало его общества. Кстати, почему он сегодня не на прядильне ее отца?

— Ксавье, посмотри, что я нашла!

Мальчишка продолжал делать вид, что не замечает ее, и Николь подошла ближе, протягивая руку. У нее на ладони лежал зеленый жук, сверкающий, как драгоценность.

— Он сидел на розовом кусте в винограднике мсье Моэта.

Ксавье улыбнулся было, но потом вспомнил, что рядом — ватага его приятелей.

— Ну и что? — спросил он свысока. — Что за ерунду ты притащила?

— Даже такой гроздеед, как ты, должен был бы знать, что это бронзовка! — огрызнулась она, обиженная его пренебрежением.

Ксавье фыркнул, тряхнул головой и попытался сделать вид, будто ему все равно, но Николь поняла, что ее слова задели приятеля. «Гроздеед» — самое худшее Оскорбление в краю виноделов. Так называют сезонников из долины Марны, которые ничего не смыслят в виноградарстве и только и умеют, что жрать молодые грозди.

— Аристократка! — крикнул один из его приятелей, так, словно это было ругательство.

— Оставь ее, она еще соплячка. — Ксавье мотнул головой в ее сторону. — Исчезни, laide.

Ксавье всегда к ней хорошо относился, да и сейчас ничего плохого в виду не имел. Но слово laide — «дурнушка» — считалось довольно обидным. Ну, так он же всегда дразнил подружку за внешность: она, мол, такая тощая — соплей перешибешь, серые глаза не девичьи, а волчьи, а волосы из-за легкой рыжины похожи на ржавчину.

— Что раскомандовался? Вы на этой площади не хозяева! — огрызнулась она.

— Теперь — хозяева! — крикнул один из приятелей Ксавье. — Давай, благородная, сбрызни отсюда. Va te faire foutre! [1]

— Я ничем не хуже вас! — яростно возразила она, сжимая кулаки.

Пусть она маленькая, но она еще и быстрая, и сильная, не хуже любого крикливого мальчишки. Черт, почему именно сегодня мать, собирая ее в школу, завила ей волосы этими дурацкими девчачьими кудряшками?!

— Ты что, дура? — толкнул ее Ксавье. — Он же тебя как муху раздавит.

— С девочками деремся, молодой человек?

Это был граф д’Этож собственной персоной — от самого своего шато явился! Его красный шелковый кафтан, сияя на солнце, ярко выделялся на фоне унылой одежды рабочих на площади, смотревших на графа исподлобья.