В степи
Шрифт:
— Чудеса! — прошептала Кира. — Тренировки у них, что ли, такие? Наши бы ребята на физкультуре так здорово! Зарисовать бы, да пальцы у меня не шевелятся.
Все-таки она развернула тетрадку. Всю дорогу Кира ее тащила с заложенным в тетрадку карандашом, хотела зарисовать воздушные замки. Неловкое движение — карандаш выскользнул, упал на землю и… провалился в трещину.
— Ну-у! — Кира заглянула в трещину. Карандаша и след простыл, почва проглотила его.
— Если бы у нас были спички, — уныло проговорила Валя, — мы могли бы зажечь костер. Чтобы нас нашли.
— А где бы мы хворост взяли?
— Мостик этот подожгли бы.
— Мостик, может, зимой нужен. Ведь зачем-то его тут построили. Да при таком солнце пламени костра не было бы, пожалуй, видно… Пойдем. Все равно тут тени нет.
— Мне вот-вот станет дурно. — Голос у Вали был совсем сонный. — В обморок упаду…
— Нет, уж лучше не падай. А то я буду приводить тебя в чувство водой из этого мушиного протухшего болотца. — Кира старалась говорить шутливым тоном, но смотрела на подругу с беспокойством. Помогла ей подняться.
Они поплелись дальше. Солнце слепило глаза. Хоть бы какой ветерок подул! Опять куст чертополоха. Теперь уж не обманешь! Видим, что не дерево.
И вдруг Валя остановилась и… опустилась на землю.
— Валечка, что ты? Споткнулась?
Валя бессильно приникла к земле, прикрыла голову руками.
— Не могу больше! Шагу ступить не могу…
— Но лежать еще хуже! Вставай! Мы выйдем на дорогу. Или кто-нибудь проедет мимо.
— Неужели ты не видишь, что никто здесь не ездит, не ходит? — с раздражением сказала Валя. — Этот край степи совсем… заброшенный…
— А может, поедет кто-нибудь… Ну, возьми себя в руки! — Кира топталась над Валей, чувствуя себя совершенно одуревшей: «Да что же делать? Вот напасть-то!»
— Послушай, Валечка! Встань! В каких положениях люди не падали духом! Ну, подумай! Вот тетя твоя вчера нам рассказывала про партизан. Здесь, в Крыму! Как они в горах прятались и еды совсем не было. Там и ребята среди них, может, младше нас…
— В горах — тень! — пробормотала Валя.
— И в степи были партизаны, ну, что ты говоришь? Наверно, и здесь тоже, на этом вашем чертовом Сиваше. Им-то насколько хуже, чем нам, приходилось! И мы же пионерки!
— То все во время войны было…
— Будто, когда нет войны, можно распускаться! — Кира пыталась насильно поднять Валю, тянула ее за плечи, за руки.
Все было напрасно. Тяни не тяни, Валя совсем обмякла, валилась безвольно на землю и только твердила:
— Не могу идти… у меня нет сил…
Кира даже запыхалась. Постояла минуту в раздумье. Потом сказала решительно:
— Ну, вот что! Я побегу, может, отыщу какую-нибудь дорогу, по которой машины ходят. Буду все время громко кричать на бегу…
— Если ты уйдешь, я сразу умру, — твердо сказала Валя. — Я не могу остаться одна…
Сидя возле Вали, Кира озиралась со страхом. Какая злая степь! Местами земля совсем облысела — голая, твердая корка, вся в трещинах. Даже полынь отказывалась расти.
Из окна был виден Таврический сад. У них дома, в Ленинграде. Громадные ветвистые липы. Кроны раскинулись шатром, тень от них густая и такая прохладная, что ее можно пить, как воду. Зимой стволы чернели на белом снегу. Издали казалось, что они вырезаны из черной бумаги и наклеены на белую. Будто аппликация искусного художника. Падал крупный снег. Можно высунуть язык и поймать снежинку. Как это вкусно — снежника!
А здесь не снежинки летают. Здесь мушки. Скользят, как по льду. Очень соленому. Надо спросить у преподавательницы зоологии Клавдии Петровны, зачем мушки так тренируются? В кабинете зоологии Санька Громов толкнул ее, Киру. От неожиданности она уронила чучело дикой утки и страшно испугалась: ей показалось, что утиный клюв треснул. Трещина, если и была, то неглубокая — карандаш бы в нее не провалился. Дикие утки не прилетают на Сиваш. Что им тут делать, когда все вокруг соленое? Подняв утку с полу, Кира дала Саньке тумака. А ведь Санька умный, он что-нибудь придумал бы. И он мог бы тащить Валечку на спине, а ей это не под силу. Клавдия Петровна тогда выставила из класса их обоих, и Саньку, и Киру. А вдруг она никогда больше не увидит Клавдию Петровну? Мамочка! Да что же это такое?!
Сквозь закрытые веки и то отсвечивает красным. А приоткроешь глаза — так и ослепляет белесая, растрескавшаяся земля и море, лиловое, какое-то металлическое…
Было бы у нее длинное платье, как у женщин Индии — Кира видела в кино, — они бы обе закрылись, даже навес бы устроили над головой. Кира сняла с себя платье и накинула на Валю, чтобы у той не сделался солнечный удар. Сама осталась в трусах и лифчике, а плечи прикрыла Валиной косынкой. И сидит, как в печке — насквозь ее прожигает.
Она уже отбегала то в одну сторону, то в другую, кричала и размахивала косынкой. Но совсем недалеко отбегала, чтобы все время видеть Валю. Убежишь подальше и… вдруг не найдешь дороги обратно? Не найдешь Валечку! Тогда что? Сразу помирай от ужаса. А потерять это место легко: вокруг все такое одинаковое.
Есть уже совсем не хочется, только пить. С голоду они не умрут, без пищи человек может жить очень долго. А без воды? Через сколько дней люди, заблудившиеся в пустыне, умирают от жажды? Тетка Валина вернется завтра, сразу поднимет тревогу… А если она задержится?
Она ли это, Кира, сидит на горячей земле, подтянув колени к подбородку? Как-то странно все… Валя лежит под платьем тихо. Надо уткнуться лицом в свои локти, лежащие на коленях, тогда глазам темно, легче без этой яркости…
Графитно-серые сумерки окутали степь. А небо на горизонте пламенело, кроваво-красное, оранжевое. Уходило беспощадное солнце.
Кира глотнула посвежевшего воздуха, пошевелилась. Плечам и спине стало резко больно.
Валя сидела, поджав ноги.
— Как ты спала крепко! Ну, что нам делать? Пропадем! — Она всхлипнула.