Удар! Ещё удар!..
Шрифт:
Костя промолчал.
— Я так и знал. Слушай, мил-человек. Сердишься? Не сердись. Вадим Названов — горячий человек. Порох. Понял?
Костя молчал. Потом не без ехидства сказал:
— А клюшка-то рубля, поди, три стоит?
Названов захохотал. Гулко, как в бочку. Он всегда так смеялся. Как в бочку.
— Если бы три! — воскликнул он. — Канадская клюшечка! Все десять потянет.
— Придется платить, — сказал Костя.
— Ага, придется, — откликнулся Названов. Так охотно, будто предстоящая потеря десяти рублей доставляла ему истинную радость.
Они заговорили о каких-то пустяках. Названов то и дело гулко хохотал. И этот его смех, всегда раздражавший Костю, сейчас не казался ему таким уж неприятным.
— А вот знаешь, — сказал Названов, — нам, игрокам, после каждого матча тренеры ставят отметки. Как в школе. Кому — четверку, а кому и двоечку! А вам, судьям? Ставят?
— Ага.
— Интересно, что тебе нынче влепят?! Кол? Или пятерку с плюсом? Это у нас немка пятерки с плюсом ставила!
И Названов снова захохотал. Гулко. Как в бочку.
НА ТУРНИРЕ
Зеленый курортный городок на севере Голландии просыпался рано. Строгие, одетые в черное старушки, мелко перебирая ногами, совершали моцион по укромным тенистым аллеям или, загородившись зонтами от неяркого солнца, читали толстые сентиментальные романы, а когда уставали глаза, неторопливо размышляли о жизни и смерти, и тщете всего земного.
Голоногие, загорелые, похожие на бродяг, студенты, вместе со своими такими же голоногими подругами, спозаранку начинали приводить в порядок такелаж на яхтах и уходили в море.
Еще на рассвете появлялись в скверах и теплицах садовники. Молча, покуривая трубочки, ухаживали они за великолепными холеными тюльпанами — алыми и желтыми, зелеными и золотистыми, крохотными — с монетку и громадными — с блюдце, гладкими, как шелк, и махровыми, как тисненый бархат; за тюльпанами, которые принесли мировую славу этой маленькой трудолюбивой стране.
Рано оживали и теннисные корты: слышались тугие удары по мячу. Только казино, бары и дансинги пробуждались поздно, отсыпаясь после бессонной ночи.
Вместе со всем городком рано просыпался и приморский отель «Де Фос», маленький, похожий на десятки таких же отелей с недорогими номерами, с библиями на столе в каждом номере, с заботливой, все успевающей и в то же время незаметной прислугой.
Месяц назад этот отель был почти пуст, а сейчас в нем бурлила жизнь: здесь расположились шахматисты, участники крупного международного турнира.
Гроссмейстер Александр Александрович К. — уже немолодой, начинающий лысеть, с умным усталым лицом и маленьким глубоким шрамом возле уха (след от осколка мины) — встал рано и в скверном настроении. Без всякой охоты, лишь по долголетней привычке, сделал зарядку.
«Паршиво», — думал он, лежа с закрытыми глазами в ванне.
Снова мысленно подсчитал: шесть с половиной очков. Шесть с половиной из пятнадцати! Да, хвастать нечем.
Закрыл краны, повернулся на бок. Голова была тяжелая, мысли ворочались туго.
«А все этот сумасшедший режим! Не творчество, вдумчивое, серьезное, а скачка какая-то, — думал он. — Галоп!»
Сравнение ему понравилось, и он мысленно повторил:
«Именно галоп! Или кросс…»
Действительно, режим турнира был очень напряженный. Играли каждый день по вечерам, с пяти до десяти часов. Отложенную партию доигрывали утром на следующий день. А в пять — очередной тур.
Если учесть, что полночи, а иногда и всю ночь шахматист тратил на анализ отложенной партии, на детальное изучение всех сложных вариантов, которые могут возникнуть на доске, легко понять, что на доигрывание он приходил невыспавшийся, с гудящей головой.
Вот и сейчас, утром, Александр Александрович чувствовал себя так, словно он и не спал, не отдохнул. Да отчасти так оно и было.
Вчера он играл с французом Баррером и отложил партию в безнадежном положении. Потом, ночью, расставив фигуры на доске, часа три искал спасения. Но так и не нашел…
Он оделся, позавтракал. До начала доигрывания было еще полчаса. Вышел из отеля и зашагал по приморскому бульвару.
Море было неяркое, серое.
«Как наше, Балтийское», — подумал Александр Александрович.
Об отложенной партии он старался не вспоминать. Все равно тут ничем не поможешь.
В плоском, неживом море вдали в хмурое серое небо были впаяны неподвижные маленькие белые треугольники парусов. Александр Александрович стал всматриваться в одну из яхт. Какого класса?
В юности он увлекался парусом; бывало, с ранней весны целыми днями пропадал в яхтклубе на Петровской косе, но потом забросил этот чудесный спорт. Однако и сейчас, на сорок первом году жизни, стоило ему только увидеть парус, — тотчас рождалось ощущение необычайной свежести, легкости, крылатости.
Александр Александрович несколько минут следил за далекой яхтой, но определить на таком расстоянии ее класс не смог.
Пошел дальше, свернул с бульвара в извилистую, узкую, как тропинка, улочку. Дома на ней стояли почти вплотную друг к другу и напоминали башни, узкие и высокие. И вершины их покачивались на ветру тоже как башни. Александр Александрович, инженер-строитель, уже полюбопытствовал и узнал: голландцы строят свои дома с такими маленькими основаниями потому, что земля в их королевстве очень дорога, — ведь каждый клочок приходится отвоевывать у моря. Вот дома и растут вверх, а не вширь.
Возле одного трехэтажного дома он даже остановился: по фасаду это высокое здание имело в ширину всего метра три — четыре.
«Ну и ну! Тряхнет буря посильнее — пожалуй, упадет!» — покачал головой Александр Александрович.
Едва он удалился от моря, снова нахлынули мрачные мысли.
«Не везет. Ну, просто не везет…»
И в самом деле, в этом турнире Александра Александровича преследовали неудачи. Бывший чемпион СССР, один из опытнейших гроссмейстеров, сейчас плелся в хвосте турнирной таблицы.