Триптих
Шрифт:
Хозяйка. И этот тоже?
Доктор. И этот.
Хозяйка. Через месяц?
Доктор. Через неделю.
Хозяйка крестится.
Длинный. Откуда они только ни приходят, а мы тем и живем, я говорю…
Xозяйка. Через неделю?
Доктор. Я ему почти завидую.
Хозяйка. Что он будет жить всего неделю?
Доктор. Нет, что он неделю будет — жить.
В замке.
Барон стоя набивает трубку. На столе, за которым сидит писарь, горят свечи. В выжидательной позе стоит конюх.
Барон. Вот и все, Курт, что я хотел тебе сказать. Дело совершенно ясное, не будем о нем больше говорить… Вон там твое жалованье.
Конюх. Ваша милость хотят-таки уволить меня?
Барон. Порядок прежде всего. (Зажигает трубку.) Порядок прежде всего. Восемь лет ты присматривал за моими лошадьми…
Конюх. Восемь С половиной.
Барон. И, как теперь выяснилось, каждый день, наполняя этот кисет, ты крал у меня горсть табаку — каждый день в течение восьми с половиной лет.
Конюх. Я очень сожалею об этом, ваша милость.
Барон. Я тоже, Курт.
Конюх. Я знаю, что не должен был этого делать. Хотя то была не горсть, как говорит ваша милость, а щепотка, всего одна щепотка — это ведь разница, ваша милость. Восемь с половиной лет — это, конечно, не пустяки, но…
Барон. Ты мне нравился. Ты был веселым парнем. Восемь лет ты распевал песни — в моем доме это удается не всякому. Постепенно здесь отвыкают петь. Все думают, раз я сам не пою, то и вообще терпеть этого не могу… Лошади у тебя всегда были в порядке, лучшего слуги я и желать не мог.
Конюх. Ваша милость часто так говорили.
Барон. Мне жаль увольнять тебя.
Конюх. А если я верну табак? Можно подсчитать, сколько это составит — восемь с половиной лет, каждый день по щепотке, я бы вернул тем же самым сортом!
Барон. Не в табаке дело, молодой человек.
Конюх. Зачем же меня увольнять, ваша милость, если дело не в табаке?
Барон. Порядок прежде всего. (Тем же тоном, что вначале.) Вон там твои деньги. Ночь можешь провести еще в доме, по завтра, повторяю, я не хотел бы тебя здесь встретить.
Конюх берет деньги и уходит.
Жаль, конечно. Но прости я его, так он подумает, я делаю это лишь потому, что не хочу искать нового конюха, и разве он будет не прав? Для меня и в самом деле так было бы удобнее, но ему это не пошло бы на пользу — он стал бы дерзок. Ему нужен господин, которого он будет уважать, сам себе он не может быть господином. (Писарю.) На чем мы остановились?
Писарь. «В-третьих, что касается двух быков, которых я купил, чтобы вы могли пахать на них весной и которых теперь, зимой, никто не хочет кормить…»
Барон. Советую вам собрать всю свою волю и разум, чтобы употребить их с пользой для дела. Я со своей стороны сделаю то же, чтобы не ухудшать наших отношеий. Послезавтра будет праздник, мы поговорим обо всем этом, когда вы придете в замок.
Писарь записывает.
Вот и все как будто. Или добавь еще: что до тревог и волнений по поводу ящура…
Писарь. «По поводу ящура…»
Барон…то если вы будете продолжать поить скотину шнапсом и ждать от этого Бог весть какого чуда, знайте, что шнапс ваш потерян даром! Чистите животных щеткой, как я распорядился, а шнапс лучше лакайте сами, только сначала чистите их щеткой. (Собирается уходить.) На сегодня все.
Писарь. А дневник?
Барон. Нет уж, уволь!
Писарь. За целую педелю ни одной записи, ваша милость.
Барон (садясь). Что может произойти у нас за неделю? Дни стали короче, забот навалило, как снега, ни выехать, ни поохотиться на зайцев. В воскресенье был очередной день рождения моей милой супруги. Ели утку, это было чудесно… Еще — уволил конюха… Еще — порядок прежде всего.
Писарь. «Порядок прежде всего».
Барон. Э, да ты записываешь?!
Писарь. «Что случилось с бароном за неделю». Барон. Замолчи!
Писарь. Я думал, вы всерьез говорите.
Барон. Впрочем, оставь. Но никому не читай этого, даже мне… И поторопись, тебя ждет свободный вечер… Время уже позднее.
Писарь собирает бумаги, кланяется и уходит.
Мне видится Страшный суд: подле Господа, произнесшего мое имя, стоит этот шалопай-писарь, звучат трубы, он читает: «Порядок прежде всего, порядок прежде всего…» Его слушают все ангелы, и я с челом, с которого еще не сошла смертельная бледность…
Входит слуга.
В чем дело?
Слуга. Я помешал вашей милости?
Барон. А, дрова принес, правильно сделал.
Слуга. Я подумал, раз на улице идет снег…
Барон. Да, он идет уже семь дней.
Слуга. И семь ночей. (Стоит с дровами в руках.) Семь дней и ночей все идет снег. А от снега растет тишина, все выше и выше. Снег падает на лес, на дороги, на каждый камень, и каждую ветку, и каждый столб. Одна только тишина да снег, вот уже семь дней и ночей. Куда ни посмотришь — везде снег. Даже на сосульках. Он и ручей запорошил, и все смолкло… (Задумчиво смотрит перед собой.) Ваша милость…
Барон. Да?
Слуга. Нашего колодца во дворе уже не видно…
Барон. Ты боишься?
Слуга. Боюсь? (Наклоняется и разводит огонь в камине.) Там внизу, на кухне, — мы все там сидим, на кухне, с последнего воскресенья никто не уходит в свою комнату — все говорят, что в комнатах холод и снег, он проникает сквозь кирпичи. Вот мы все и ютимся на кухне; ребятишки спят в корзинах для овощей, а мы болтаем до глубокой ночи. Йозеф говорит, никогда еще не было, чтобы снег шел так долго. Семь дней и ночей беспрерывно, ведь это что-нибудь да значит. Все так говорят, только этот новенький сидит на столе со своей гитарой и все посмеивается над нами… (Поворачивается.) Странный он человек, ваша милость!