Чтение онлайн

Бразелтон вернулся на свое место, взял трубку и продиктовал мне полный адрес, добавив, что номера телефона этого семейства не знает. Я спросил, знает ли он хотя бы, как зовут бабушку, и он сообщил имя и фамилию, которые мне уже доводилось слышать: Ванда Сессамс.

Бинго! Вот и звонившая мне женщина. Она или соврала относительно того, что приходится подозреваемому матерью, или полиция, устанавливая степени родства обитателей дома, все перепутала. Как бы то ни было, теперь у меня на руках находился адрес, и скоро я, если так можно выразиться, приставлю лицо к голосу, изводившему и будоражившему меня в прошлую пятницу.

Завершив разговор с Бразелтоном, я повесил трубку, вышел из своей ячейки и отправился в фотоотдел. Там я нашел шефа отдела по имени Бобби Азмития и спросил, нет ли у него в пределах досягаемости какого-нибудь фотографа, работающего на нашу газету на правах свободного художника. Бобби заглянул в свой гроссбух и назвал мне двух парней, которые к отделу новостей отношения не имели и в настоящий момент раскатывали на своих машинах по городу в надежде сделать удачный снимок для украшения одной из газетных заставок. Я знал обоих этих вольных стрелков, в частности, чернокожего парня по имени Сони Лестер, и попросил Азмитию договориться с ним о совместной прогулке по фривею-110 для интересной работы. Азмития согласно кивнул, вызвал машину Лестера, переговорил с ним, после чего сообщил мне, что фотограф через четверть часа встретит меня у главного вестибюля, украшенного глобусом.

Вернувшись в новостной зал и проверив, как продвигаются дела у Анджелы, набиравшей текст статьи, сюжет которой мы почерпнули в отделе нераскрытых преступлений Паркер-центра, я отправился к «запруде» и подошел к столу «своего» заместителя главного редактора. Прендергаст обеими руками печатал план публикаций нашего раздела в новом номере. Прежде чем я успел что-либо сказать, он поднял на меня глаза и бросил:

— Анджела уже заслала мне «патрон».

На нашем сленге патроном назывался план будущей статьи с заглавием и указанием на примерное количество печатных знаков в законченном материале. Ближе к вечеру, когда состоится обсуждение нового номера, редакторы отделов, собравшись вокруг большого редакционного стола, будут на основании заключенной в этих «патронах» информации решать, какие статьи и заметки пойдут в печать, а какие перекочуют на страницы веб-сайта электронной версии газеты. Ну и так далее в том же духе.

— Да, она, похоже, девица хваткая, — сказал я и, с минуту помолчав, произнес: — Хотел поставить тебя в известность, что собираюсь прокатиться в южную часть города, прихватив с собой фотографа.

— Наклевывается что-нибудь интересное?

— Не знаю пока. Но когда вернусь, у меня, возможно, найдется, что тебе рассказать.

— Не возражаю.

Прендо всегда старался протянуть репортеру руку помощи, хотя сейчас, конечно, это уже не имело для меня большого значения. Тем не менее, пока кампания по сокращению штатов и интенсификации трудового процесса еще не набрала силу, он обычно предоставлял репортерам полную свободу в выражении мыслей и никогда не проверял и не сокращал их писаний, особенно у тех, кому доверял. Мне он доверял, так что мы с ним отлично ладили. В частности, я не отчитывался перед ним относительно того, где провожу рабочее время и какую тему разрабатываю. Кроме того, он всегда предоставлял мне шанс доработать свой материал и придать ему законченный вид, даже если поджимали сроки сдачи.

Я отлепился от стола Прендо и двинулся в направлении алькова, где скрывались лифты.

— Четвертаки есть? — крикнул Прендергаст мне вслед.

Я, не оборачиваясь, вскинул над головой руку и помахал ему. Это была традиция. Он всегда задавал мне вопрос о четвертаках, когда я отправлялся в странствия по городу собирать материал для очередного репортажа. Раньше, бывало, репортеры в затруднительных случаях звонили в редакцию из телефонов-автоматов — к примеру, когда оказывались в Чайнатауне. Нынче таксофонами уже никто не пользуется. Даже я. Но посыл понятен: держись и будь на связи, парень. Приятно, хотя и малость сентиментально.

Вестибюль с глобусом на углу Ферст и Спринг считался официальным входом в здание газетного комплекса. Бронзовый глобус размером с автомобиль «фольксваген» вращался на стальной оси в самом центре помещения. На глобусе были отмечены все американские и заморские бюро и представительства «Лос-Анджелес таймс», эти метки представали перед взором посетителей всякий раз, когда глобус делал оборот, хотя в связи с сокращениями финансирования многие бюро и представительства давно уже не функционировали. Мраморные стены вестибюля украшали заключенные в рамки многочисленные плакаты и фотографии, запечатлевшие важнейшие вехи в истории газеты, полученные ею Пулитцеровские премии и портреты сотрудников, ставших лауреатами этой премии. Здесь же висели портреты корреспондентов, павших при исполнении своего журналистского долга. Это был настоящий музей, в который, по моему разумению, предстояло в скором времени превратиться и самой газете. Поговаривали даже, что скоро здание будет выставлено на продажу.

Но меня, если разобраться, волновали в связи с газетой только последующие двенадцать дней. В течение этого времени мне предстояло завершить свой последний проект и написать последний криминальный репортаж.

Когда я, толкнув тяжелые деревянные двери, вышел из вестибюля, Сони Лестер уже ждал меня на парковке в служебной машине. Я забрался в салон и сообщил ему, куда ехать. Он сделал широкий разворот в виде буквы u, выехал на Бродвей и покатил мимо здания суда к требовавшемуся нам шоссе. Не прошло и четверти часа, как мы уже неслись по шоссе, держа путь в южную часть Лос-Анджелеса.

— Догадываюсь, почему меня выбрали для этого задания, — сказал Лестер, когда мы миновали центр города.

Я неопределенно посмотрел на него и пожал плечами.

— У меня лично никакой информации по этому поводу нет. Спроси Бобби Азмитию. Я лишь сказал ему, что мне нужен фотограф на колесах, и он назвал твое имя.

Лестер небрежно кивнул в ответ, давая понять, что он в мой треп не особенно верит, но ему лично глубоко на все это наплевать. Надо сказать, что газета «Лос-Анджелес таймс» имела прочную устоявшуюся репутацию борца со всякого рода сегрегацией и расовые проблемы для нее как бы не существовали. Действительно, никаких проблем на расовой почве в газете не отмечалось, но при всем том нельзя сказать, что руководство совсем уж не обращало внимания на цвет кожи или разрез глаз своих сотрудников. Обращало, да еще как, и использовало это, к своему преимуществу, с чисто практической точки зрения. Так, землетрясение в Токио освещал репортер-японец, а в случае, когда премию «Оскар» получила чернокожая кинозвезда, газета послала интервьюировать ее чернокожего репортера. Когда же пограничный патруль захватил в Калехико грузовик, в кузове которого обнаружились двадцать четыре трупа нелегальных эмигрантов, новостной отдел направил туда репортера с латинскими корнями, прекрасно говорившего по-испански. Вот так у нас в газете делались дела, и я отлично отдавал себе отчет в том, что присутствие чернокожего Лестера может обеспечить мне защиту в случае возникновения какой-нибудь заварушки в южном Лос-Анджелесе. А ничего другого мне и не требовалось. Признаться, я меньше всего думал в эту минуту о политкорректности, так как все мои помыслы были сосредоточены на задуманном репортаже.

Лестер задал мне пару вопросов о предстоящей совместной работе, и я ответил ему в нескольких словах, сообщив все, что только мог. Собственно, и говорить-то было особенно не о чем, ибо в моем распоряжении имелось очень мало информации. Тем не менее я довел до его сведения, что мы едем к женщине, пожаловавшейся на мою статью, в которой ваш покорный слуга назвал ее внука убийцей. Далее я сказал Лестеру, что надеюсь разыскать эту женщину и переговорить с ней на предмет обвинений, выдвинутых против ее внука. Возможно, добавил я, нам даже удастся опротестовать эти обвинения или часть их, особенно при условии, что она и ее внук согласятся со мной сотрудничать. Полностью я в свой план Лестера не посвятил, но считал, что он достаточно умен, чтобы самостоятельно дойти до всего остального.

Когда я закончил свой рассказ, Лестер согласно кивнул в знак того, что принимает информацию к сведению, и оставшуюся часть пути мы с ним хранили молчание. В квартал Родиа-Гарденс мы въехали примерно в час дня, когда здесь царила благолепная тишина. Занятия в школах еще не закончились, а наркоманы и наркоторговцы обычно выходили на улицы с наступлением сумерек. Иными словами, местные бандиты, дилеры и наркоманы еще почивали сладким сном в своих постелях.

Жилой комплекс как таковой представлял собой скопище двухэтажных домиков и служебных построек, выкрашенных в два цвета. Коричневый и бежевый тона доминировали на жилых зданиях, а лимонный и кремовый — на всех прочих. Растительности вокруг домов не наблюдалось, поскольку считалось, что кусты и купы деревьев могут служить целям укрывательства наркотиков и оружия. В целом квартал производил впечатление новостройки, где много чего не успели доделать, возвести и провести. Однако при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что краска на стенах домов выцвела и местами облупилась, а сами дома уже далеко не новы.