Стервятник

Профессионально мрачный гаишник – сущее олицетворение мировой скорби и патологического неверия в добродетель рода человеческого – прохаживался в сгущавшихся сумерках вокруг машины с таким видом, словно не сомневался, что она, во-первых, краденая, во-вторых, испускает превышающее все мыслимые нормы радиоактивное излучение, а в-третьих, именно на ней и скрылись антиобщественные элементы, ограбившие третьего дня сберкассу на Кутеванова. Родион философски стоял на прежнем месте, наученный многолетним опытом с поправкой на нынешние рыночные отношения. Ныть было бы унизительно, а качать права – бесполезно.

В конце концов сержант с тяжким вздохом, будто сообщая о предстоящем Апокалипсисе, молвил:

– Покрышки у тебя, братан, ну совершенно лысые…

– А откуда у бедного инженера денежки на новые? – вздохнул Родион старательно, чтобы сразу обозначить рамки притязаний на его кошелек.

– Оно, конечно… – согласился сержант.

А дальше пошло по накатанной, вся операция отняла с полминуты, и Родион, повторяя про себя в уме слова, которые прежде писали исключительно на заборах, а теперь без точек помещают в самых солидных изданиях, уселся за руль.

– Сколько содрал, козел? – поинтересовался юный пассажир, он же кавалер еще более сопливой блондиночки в сиреневой куртке, из-под которой не виднелось и намека на юбку.

– Полтинник, – сказал Родион, трогая машину.

– Каз-зел… – и юнец, уже изрядно поддавший, принялся нудно и многословно рассказывать то ли своей Джульетте, то ли Родиону, как они с ребятами намедни подловили на темной окраине одного такого мусора и прыгали на нем, пока не надоело, а потом кинули его, падлу позорную, в незакрытый колодец теплотрассы, где он, надо полагать, благополучно и помер. Голову можно прозакладывать против рублевой монетки, что все это была чистейшая брехня. А может, и нет, чистейшая правда. Нынче никогда не известно. Не далее как вчера, когда Родион ехал по бесконечному, как Галактика, проспекту имени газеты «Шантарский рабочий» и дисциплинированно притормозил на красный, перед самым капотом пронесся взмыленный сопляк, лет этак двенадцати, а за ним наперерез движению промчался сверстник, на ходу запихивая патроны в барабан нагана. И наган, и патроны, насколько Родион мог судить по армейскому опыту, были боевыми. Так что черт их поймет, нынешних тинейджеров…

– Куда теперь? – спросил он, не оборачиваясь.

За его спиной отрок, прикрикивая, сковыривал пластмассовую пробку с бутылки портвейна, а его подружка распечатывала шоколадку. «Уже вторая бутылка, – подумал Родион, – ведь окосеют, голубочки, вытаскивать придется волоком…»

– Куда теперь едем? – повторил он громче. За спиной булькало. Потом отрок чуть заплетающимся языком спросил у подружки:

– А может, к Нинке?

– Прокол, – ответила она, не раздумывая. – У нее роды вернулись, утром говорила…

– Нет, ну где ж нам тогда трахнуться? – печально возопил ее кавалер. – Мы сегодня чего, так и разбежимся?

– Ты мужик, ты и думай, – философски заявила подруга.

– Думай… Э, шеф, давай на Карлы-Марлы, знаешь, где книжный магазин…

– Уж сколько ездим… – заметил Родион, сворачивая на Карла Маркса. Они были в самом начале длиннющей улицы, нареченной имечком бородатого основоположника, по слухам, все еще живущего в сердцах мирового пролетариата, а книжный магазин находился в самом конце. Любопытно, что пьяный отрок использовал как ориентир и привязку именно книжный магазин, – запало же в память…

– Не скули, шеф, держи… – В пластмассовую коробочку возле рычага передач упала еще одна смятая полусотенная. – Ты давай крути бублик, а мое дело – тебя заряжать… Юлька, поди-ка поближе…

Довольно долго за спиной у Родиона продолжалась энергичная возня, перемежавшаяся звучным чмоканьем, шумными глотками из бутылки и повизгиваньями – приличия ради, надо полагать. Он уверенно вел машину, не глядя в зеркальце заднего вида и не особенно сокрушаясь душой об упадке нынешних нравов, – частный извоз, пусть даже эпизодический, очень быстро прививает стоически-философский взгляд на жизнь и приучает ничему не удивляться. По сравнению с иными эпизодами извозчичьего бытия смачно обжимавшаяся юная парочка казалась чуть ли не ангелочками… Да и не полагалось ему выражать свое отношение к происходящему, благо в коробочке лежали уже три смятые полусотенные – унизительно для интеллигента и инженера, а ничего не поделаешь. Интересно, откуда у паршивца столько денег? А откуда угодно…

Брезгливость давно притупилась, хотя интеллигентская душа по старой памяти беззвучно бунтовала. Некая заноза прочно сидела в подсознании, и он боялся признаться самому себе, что она называется весьма незатейливо. Зависть. Эти, новые, пусть даже от горшка два вершка, чувствовали себя хозяевами жизни – в этом-то все и дело, а вовсе не в деньгах, которых у них гораздо больше, и всегда будет гораздо больше…

Свернув во двор у девятиэтажки с книжным магазином на первом этаже – магазин ухитрился уцелеть в нынешние печальные времена, но половину зала, как водится, отдал под ларек с китайским ширпотребом – он уже думал, что отделался, наконец, от сопляков, избравших его машину территорией любви. Рано радовался. Кавалер, хоть и пьяный, проявил предусмотрительность:

– Юлька, сиди здесь, – распорядился он, выбираясь из машины с некоторым трудом. – Пойду на разведку, а то если Катькина бабка тебя увидит… Ты смотри, шеф, ее до меня не трахни… – и, пошатываясь, направился к единственному подъезду.

– Веселый у тебя кавалер, – бросил Родион, выщелкивая из пачки сигарету.

– Не хуже, чем у других, – отрезала соплюшка. – Кинь табачку, дядя. И не смотри ты на меня прокурорскими глазами… Что, в дочки гожусь? Вечно вы, старики, этот шлягер поете…

– Годишься, пожалуй, – рассеянно сказал он. – Тебе сколько, шестнадцать?

– Будет.

– Значит, годишься.

– Ага, а сядь к тебе вечерком в одиночку, сразу на остров Кумышева повезешь…

– Иди ты, – сказал он беззлобно. – У меня дочке тринадцать, почти такая же…

– Значит, есть опыт, – усмехнулась соплюшка. – Уже по подъездам стенки спиной вытирает, а?

– Вот это вряд ли.

Она длинно глотнула из горлышка и фыркнула:

– Значит, будет. Надо жить, пока молодая, а то и вспомнить на старости лет нечего будет…

– А старость когда наступает? – спросил он любопытства ради.

– Ну, лет в двадцать пять…

– Дура…

– Ага, все-таки клеишься? Намекаешь?

Родион промолчал. Из подъезда показался кавалер – насколько удалось рассмотреть в сумерках, удрученный и злой.

– Туз-отказ, Юлька! – рявкнул он, плюхаясь на сиденье и громко выругавшись. – Мало того, что бабка дома, еще и шнурки в стакане…

– Нет, ну ты деловой. – Юлька с той же капризной интонацией, не меняя тона, запустила ничуть не уступавшую по богатству красок и сложности плетения матерную тираду. – Такой деловой, я прямо не могу… Так и будем кататься? Время поджимает, из меня мать печенку вынет без наркоза, если припрусь к полуночи…