Чтение онлайн

– Это, возможно, выяснится, если защита предоставит информацию о местопребывании жены подсудимого.

Прокурор, что называется, не лез за словом в карман.

Председатель суда постучал по столу.

– Вы видите, подсудимый, - на этот раз заговорил председатель суда, вы видите, что ваше молчание не вызывает ничего, кроме бесплодных словопрений, более того, его толкуют вам во вред.

– Мне задают чересчур много вопросов, господин председатель суда, а когда я на них отвечаю - мне не верят. Моя жена не кралась по лестнице без ботинок, а я никогда не вел дневника. О чем бы я мог написать в дневнике? Ведь ничего не случалось. Я сказал бы скорее обратное тому, что говорил господин прокурор. Моя жена плакала из-за того, что ничего не случалось. И... да, именно из-за того, что она не в силах была это вынести. Это и впрямь трудно выносить, такова истина. Но изменить уже ничего нельзя было, никоим образом, для этого уже было слишком поздно.

Не может ли подсудимый объяснить суду, что он понимает, говоря о том, что "ничего не случалось", и о том, что было уже "слишком поздно"?

Он понимает под этим то, что человек, само собой разумеется, тоскует по прошлому, тоскует по событиям, которые так и не случились. Однако поддаваться этой тоске опасно, и не только из-за себя, но и из-за других тоже. Представьте себе, что вы подходите к столу, за которым сидят трое картежников. Издали вам кажется: вот здорово, они с головой ушли в игру. Они громко шлепают по столу картами, выкрикивают какие-то слова, ржут, охвачены азартом. Вам хочется участвовать во всем этом. Но когда вы подходите к играющим так близко, что можете их коснуться, почувствовать их дыхание, они сразу же замирают: держа карты в руках, они смотрят друг на друга, бледные, с разинутыми ртами, словно восковые фигуры в паноптикуме или словно персонажи сказки о Спящей Красавице. Кажется, будто они спрашивают: и зачем только мы играли? Это невыносимо, особенно в первый раз; вы пугаетесь до смерти, ведь вы отнюдь не хотели помешать другим, парализовать их. В конторе, в электричке, в ресторане - повсюду, где скапливаются люди, происходит то же самое. До тех пор пока к ним кто-то не прислушается, они естественны; все то, что они говорят друг другу, для них важно. Но лишь только они заметят постороннего наблюдателя, они, поперхнувшись, замолкают или же начинают орать, чтобы скрыть свое смущение. Но до этого их доводить нельзя - ведь из чувства стыда можно убить человека или же склонить на убийство.

– Что общего все это имеет с вашим делом?
– спросил председатель суда.

– И я тоже не раз готов был умереть со стыда, - сказал подсудимый тихо, но очень внятно.
– Поэтому я сознаю опасность. Только смертельная грусть помогала биться моему сердцу. Хотя иногда оно уже замирало, и мне это казалось избавлением. Я кричал сердцу, но не громко, господа, такие слова громко не произносят, и, если под дверью кто-то стоит, он ничего не услышит. Я кричал своему сердцу: почему ты отказываешься от того единственного блюда, которое тебе предназначено и которое может сделать тебя настолько сильным, что тебе больше не придется самоутверждаться? Ужасающие часы. Я никому их не пожелаю пережить, ведь я сам их с трудом переносил. Извините, пожалуйста, что я затрудняю вас своими проблемами. Я этого не хотел.

– Чего вы не хотели?

– Я не хочу приводить в замешательство людей своим присутствием. В самом начале я предостерег суд.

– А это уж предоставьте суду, - сказал председатель.
– Кроме того, речь здесь не о суде, а о вас или, точнее, о местонахождении вашей жены. Затратив столько времени, мы, стало быть, должны удовольствоваться утверждением - хотя оно и звучит весьма неправдоподобно, - что, сидя в такой поздний час в гостиной, вы ничего не делали. Нет уж, оставьте, сейчас не стоит спорить о формулировках. Вы, стало быть, сидели и, так сказать, ждали. Считаете ли вы это ожидание вашей большой заслугой?

– Заслугой? Нет, это была необходимость.

– Хорошо. Пусть будет так. Уточним слово "необходимость". Чего вы ждали?

– Ничего определенного, я ведь уже говорил. Это был просто шанс. Может, единственный шанс.

– Попытаюсь сформулировать это точно, без словесных украшений, - сказал председатель суда.
– Хотя вы не ожидали ничего определенного, следствием вашего непонятного поведения стало бесследное исчезновение вашей жены. Или, может вы оспариваете то обстоятельство, что между вашим ожиданием и исчезновением жены существовала причинная связь?

– Меня слишком много спрашивают, - сказал подсудимый.

– Хорошо, я хочу задать совсем другой вопрос. Считаете ли вы, кажется ли вам... Но прошу не смеяться над выражением, автором которого являетесь вы сами, какой уж тут смех, дело чересчур серьезное... Находились ли вы еще до той ночи хоть однажды там, где никто "ни от чего не застрахован"?

– Да, наверно, - ответил подсудимый нерешительно, - но когда туда попадаешь, сам об этом догадываешься последним. Скорее это замечают все остальные.

– Догадываешься? Каким образом?

– Да, каким образом? Может быть, по запаху. Или лучше сказать - из-за отсутствия запаха.

Нет, он вовсе не хотел никого рассмешить, ведь люди сперва с удивлением принюхиваются и говорят: куда же он делся? Только что он был здесь, я собирался его сожрать. Однако, принюхиваясь, они скоро натыкаются на другой объект, что и отвлекает их от вашей персоны. И вы, стало быть, еще раз избежали опасности.

– Опасности чего?

– Опасности того, что вас укусят и что вам придется укусить в ответ.

– А по отношению к вашей жене вы также придерживались этой тактики, назовем ее тактикой уверток?
– сказал председатель, поднимая голову и стараясь заглушить скрытое хихиканье в зале.

– Оба мы были очень осторожны, - ответил подсудимый.
– Нам приходилось соблюдать большую осторожность. Ведь нам дали своего рода испытательный срок, и мы знали: в любую минуту нас могут его лишить. Нам не полагалось мечтать, как всем остальным людям.

– И так было с самого начала?
– спросил председатель суда, качая головой.

– Я ведь пытался описать, как было с самого начала. Но являлось ли это началом?

– Тем не менее...

– Да, тем не менее!
– Теперь подсудимый почти что кричал.
– Или именно поэтому. И если я не ошибаюсь, речь идет как раз о том, что принято называть любовью. Насколько мне известно также, ощущение ее хрупкости и есть доказательство того, что любовь истинная.

– Ваш тон в отношении суда совершенно недопустим, - сказал председатель осуждающе.
– Мы не нуждаемся в поучениях.

– Дело идет не обо мне, а о моей жене, - заметил подсудимый извиняющимся тоном.
– Я не в силах терпеть, когда на нее задним числом нападают, притом что она не может защищаться. Ведь нападают на жену, а не на меня, нападают за ее бесследное исчезновение и еще за то, что наш брак в глазах суда не выглядит счастливым. Какое неуважение к моей жене, к любимой женщине! Я прожил с женой семь лет, мы всегда были с ней на грани уничтожения, и каждый миг мы знали, что нам грозит уничтожение, превращение в ничто. Позади нас было ничто, мы день и ночь думали, вот-вот мы превратимся и ничто, и никто не давал нам никаких гарантий. Я говорю чересчур пространно, но все же слова, которые я произношу и которые приводят суд в возмущение, вызваны лишь одной причиной: меня загнали в угол, я не могу этого больше терпеть. Прошу вас, господин председатель суда, поверьте, я до глубины души потрясен тем, что мне, хочешь не хочешь, надо признаться, что - пусть временно - от семилетнего супружества не осталось ничего осязаемого, кроме смятого платочка на полу у кровати. И даже следы слез установить на этом платочке можно лишь с помощью химического анализа. Кстати, вправе ли я возбудить ходатайство о том, чтобы мне передали платочек после процесса?