Шрифт:
* * *
Люди на взгорье, как моряки на шаткой палубе, стояли, широко расставив ноги. Перед ними был клокочущий ад Нерианы. Слева, километрах в полутора, щербатые гряды скал тряслись, будто в ознобе; справа по ущелью рвался фиолетовый вал дыма и пепла. Он набухал, стреляя в зенит клубами, и тогда в его мутных недрах дико сверкал огонь. Высоко в небе лохматые пряди охватывали диск светила, попеременно обращая его то в грязно-сиреневый, то в тускло-багровый мятущийся среди дымного хаоса шар. Казалось, что и небо трясётся тоже.
При каждом толчке даже там, где находились Соболев, Гордон и Икеда, на склоне оживали ручьи осыпей, но щёлкающий звук камешков терялся в глухих и долгих раскатах.
Со строгим равнодушием ко всей этой сумятице Гордон поднял к глазам энокль. Его жест, поза всех троих, беглый отсвет огня на лицах за щитками шлемов всколыхнули в памяти Соболева что-то давнее, с детства знакомое и здесь вроде бы неуместное. Но образы совпадали. Поражённый сходством, Соболев хотел было поделиться впечатлением с друзьями, но вовремя сообразил, что былину о богатырской заставе придётся им растолковывать, а это долго, да и не нужно.
Он перевёл взгляд на местность. Глаз по земной привычке искал впереди хоть какое-то подобие огнедышащих гор, мрачных ущелий, грозных, но чётких ориентиров. Напрасно. Там все было вихрь и мрак, в которых твердь перемешивалась с палящим клокотанием газов, как в бесконечном, никогда не смолкающем взрыве. На деле это было не совсем так: трубки взрывов не перекрывали друг друга, энергия недр выплёскивалась не ежечасно, но это знание не делало пейзаж более мирным.
Идти туда? Был уже не первый день поиска. С короткими перерывами на отдых и сон они шли, иногда падали от ещё неблизких подземных взрывов, поднимались и снова шли. У них были переданные Гуптой координаты места, но чем ориентиры могли помочь там, где целый хребет, случалось, полз, извиваясь, как гусеница? Теперь без осмотра остался небольшой, но самый опасный участок, который располагался над самым ядром глубинных бурь.
Проверяя свою решимость, Соболев снова взглянул на друзей. Мощная фигура Гордона высилась как памятник неподвижности. Его глаза были скрыты эноклем. Икеда… Внезапно Соболев уловил исходящую от него тревогу. Ничего удивительного — в душе Икеды жил опыт многих поколений народа вулканических гор, древний трепет перед стихией, которая так часто и неумолимо расправлялась с беззащитным тогда человеком.
Повинуясь порыву, Соболев шагнул и обнял его за плечи.
— Что? — спросил тот быстрым шёпотом.
— Взгляни на Гордона. Воитель тверди и неба, а? Скульптора бы сюда!
— Пример мужества, ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что развитое чувство опасности для нас сейчас не меньшее благо.
— Шепчетесь? — Гордон резко опустил энокль. — А ведь завёл нас Гупта! Дальше пути нет. Ни по земле, ни по воздуху. Что предпримем?
— Поплывём, — без улыбки ответил Икеда. — Раз нельзя идти и лететь.
— Совет в классическом стиле Востока! Что скажешь, Соболев?
— Употреблю ненавистное мне слово.
— Авось?
— Не отступать же. Ого!…
Тряхнуло так, что у всех отдалось под ложечкой. Небо потемнело. Впереди встала клокочущая стена, перед величием которой люди ощутили себя мошками.
— Мегатонны три, — подытожил Соболев. — Или больше.
— Вот безобразие! — Гордон сморщился, как от кислого. — И это в самый спокойный период. Ладно, рискуя не безрассудно, ставлю жизнь на кон. Ты, Икеда, уже прикинул степень опасности?
— 0,3. Примерно, точнее не удаётся.
— Допустимо, так примерно и я оцениваю. У меня возникли кое-какие соображения о маршруте, вот слушайте…
План Гордона возражений не вызвал, его сообщили базе, и маленький отряд без промедления тронулся в путь. Следом двинулись похожие на черепах скуггеры. Оставляя за собой шлейфы пыли, они проворно скользили над неровностями почвы.
“Вот скуггеров богатыри не имели, — мельком подумал Соболев. — Впрочем…”
Впрочем, вся могучая техника, будь то нуль-звездолёты или простые скуггеры, не могла их избавить от усталости и риска, ибо то, что они искали, нельзя было найти никакими локаторами. Единственным средством, как встарь, были собственные глаза, руки, смекалка. Правда, в такое пекло вряд ли полез бы самый отчаянный кладоискатель, даже если бы его снабдили скафандром. Хотя кто знает!
Телепатия явно существовала, потому что Гордон, валко шагая впереди, грянул пиратскую песню. А может, ковбойскую: пел он на родном языке, и понять его было трудно. Хриплому басу Гордона вторил гром близких ударов.
— Подтягивайте, ребята, одному скучно! — Он обернулся, сверкнув белозубой улыбкой.
Соболев кивнул, но не нашёл в памяти ничего старинно-воинственного и озорно затянул “Дубинушку”. Окутанный дымным облаком Икеда присоединил резкую, как звон меча, мелодию. Откосы ущелья ответили варварским эхом. Скуггеры беспокойно задвигались — в их памяти не было национальных ритмов, и они всполошились. Все невольно расхохотались, и Соболев почувствовал, как тают в душе непрошеные льдинки страха.
Все они теперь были как бы в ином времени, в иной эпохе, когда человек один на один оставался с превратностями природы.
Ложбина, с дряхлых стен которой осыпался грязный камень, неожиданно вывела к правильному, будто циркулем очерченному, озерцу. Мутная, изрытая рябью вода ходила широкими кругами, но постоянство озера, из которого даже выбегал ручеёк, говорило о надёжности места, и Соболев решил, что вблизи все далеко не так ужасно, как это выглядело издали.
— Стоп, — сказал Гордон. — Пошарим.
Ещё вчера они перебрали бы здесь все по камешку, но опыт уже научил, что на этой бурной планете нет и не может быть ничего надёжного, что все теории врут, если только Гупта не ошибся. Искомое могло оказаться где угодно, его даже могло не быть вообще. Но долг перед другим человеком был превыше всего, и хотя рвения уже никто не испытывал, осмотр они провели со всей тщательностью.
Ничего, кроме скальных обломков, мелкого крошева лав, синеватой глины по берегам.
За озером началось плато, выжженное, мелко трясущееся, как и все на этой мёртвой планете. Из дряхлых воронок сочился жёлтый газ; его стелющиеся струи, пока их не растрепал ветер, лизали чёрные струпья камней.