Чтение онлайн

Внезапно он сделал шаг вперед, и его правая рука напряженно вытянулась; указательным пальцем он грозил им, обвиняя их…

— Счастливы? Вы двое совершили самый отвратительный грех. Как же кто-нибудь может быть счастлив? Ты ведь знаешь, он твой дядя, а он знает, что ты его племянница. То, что вы сделали — кровосмесительно. Я никогда не дам вам своего благословения, и Бог тоже не даст. Вы насмехаетесь над самим смыслом брака, — метал он громы и молнии, и его палец делал в воздухе зигзаги, словно Малькольм стремился тотчас же уничтожить их любовь.

— Это не кровосмесительство, — произнесла Коррин мягко, — и наша любовь слишком чиста и хороша, чтобы быть греховной. Ты приводишь не законы Божьи, а законы человеческие. Во многих обществах браки между двоюродными братьями и сестрами, а также между близкими родственниками даже предполагаются. Почему…

— Кровосмесительство! — пронзительно закричал Малькольм; он все еще стоял с вытянутой рукой.

Все его тело содрогалось от напряжения, в лицо ему бросилась кровь.

— Греховная! Ужасная! Неблагочестивая! — кричал он, нагнетая воздух рукой вслед за каждым обвинением.

— Вы меня предали, предали!

— Пожалуйста, Малькольм, послушай, — начал Кристофер, — мы с Коррин чувствовали любовь друг к другу с того самого дня, когда я переступил порог Фоксворт Холла. Так должно было случиться.

— Иуда! — отпарировал Малькольм, обернувшись к Кристоферу. — Я дал тебе жизнь. Я дал тебе надежду и шанс. Я тратил на тебя деньги, поверил в тебя. Я отворил тебе двери своего дома, а ты соблазнил мою дочь.

— Он меня не соблазнял, — сказала Коррин, сразу же пытаясь защитить Кристофера.

Она даже еще больше прижала его к себе.

— Того, что с нами случилось, мне хотелось не меньше, чем ему, — сказала она. — В самом деле, именно я ходила за ним по пятам; я преследовала его и умоляла его взглянуть на меня так же, как он глядел бы на любую другую женщину. Я заполняла каждую его свободную минуту, когда только это было возможно, своим присутствием, своей болтовней, смехом и своей любовью. Он всегда вел себя, как джентльмен, всегда говорил, чего хотите ты и моя мама.

Я боялась, что вы сначала можете не понять, поэтому я ждала, когда мне будет восемнадцать лет. Я вас не предавала. Я и сейчас люблю вас и хочу жить здесь с Кристофером. Здесь у нас будут наши дети и …

— Дети? — повторил вслед за ней Малькольм, будто ужаленный самим этим понятием. А у меня по спине пробежал мороз.

— Если бы ты только послушал, — сказала Коррин.

— Мне нечего слушать, — отозвался Малькольм. — Ты говоришь о детях. Твои дети родятся с рогами, с горбатыми спинами, с раздвоенными хвостами, с копытами вместо ступней; они будут изуродованными существами.

Он говорил это, а в глазах его стояла ненависть. Коррин и Кристофер попятились, услышав его осуждающие слова. На лице Коррин появился ужас, и она теснее прижалась к руке Кристофера.

— Нет, — сказала Коррин, качая головой, — это неправда, этого не произойдет.

— Обманщица, — сказал Малькольм. — Лживая, похотливая тварь, красивая, но коварная и порочная, — продолжал он говорить, оттесняя ее назад все дальше и дальше. — Я хочу, чтобы вы оба исчезли из моего дома, из моей жизни, из моей памяти, — сказал он. — Уходите из этого дома, — произнес он, указывая на дверь, — и никогда больше, начиная с этого дня, не переступайте его порога. Вы для меня умерли, мертвы как…

Малькольм посмотрел на меня, и мои глаза удержали его от попытки сказать что-то еще.

— Нет, ты не можешь говорить это серьезно, — закричала Коррин; слезы текли ручьями по ее щекам, подбородок дрожал.

Кристофер взглянул на меня, прося помощи, но я отвернулась.

Я чувствовала почти так же остро, как Малькольм, что меня предали. Я любила Кристофера, как своего родного сына, а он предал меня.

В те счастливые годы, когда я верила в его преданность и любовь, как оказалось, все это было адресовано не мне, а Коррин.

Красота и его, как когда-то Малькольма, заманила в ловушку. Да, это правда, все мужчины одинаковы. Я ответила на его взгляд взглядом, от которого веяло холодом, и, надеюсь, он заморозил его сердце. Теперь же, не откладывая, мне захотелось уничтожить их, раскрыв правду, но новое ощущение холодности и ясности подсказало мне, что уничтожу я всего лишь себя.

— Я подтверждаю каждое свое слово, — наконец, ответил Малькольм.

Голос его был резкий, сухой, холодный и ломкий, как лед.

— Уходите из этого дома и знайте, что вы лишены наследства! Ни ты, ни твой Иуда никогда не получите от меня ни единого пенни. Я проклинаю вас. Я проклинаю вас обоих и обрекаю вас на жизнь во грехе и страхе.

— Мы не будем прокляты. — Кристофер встал во весь рост, бросая вызов Малькольму. — Мы уйдем из твоего дома, но мы не унесем с собой твое проклятие. Мы хотим оставить твои проклятия в дверях.

В то время, как он это говорил, он больше походил на Малькольма, чем Малькольм походил сам на себя.

— Эти проклятия принадлежат не Малькольму, — заговорила я, — это проклятия, которые сам Бог возложит на вас за то, что вы сделали… Это кровосмесительство, и вы пожнете только ужас, — предсказала я.

Кристофер посмотрел на меня глазами, полными боли. Теперь он почувствовал мое предательство.

— Ну, тогда мы пойдем, — сказал Кристофер.

Он повернул Коррин в другую сторону от нас, и они вдвоем направились к парадной двери. Он один раз вызывающе оглянулся, а Коррин, все еще плача, казалась потерянной и испуганной.

Через минуту их уже не было видно.

И тут прорвалась ярость Малькольма. Он воздел руки к потолку, и из самых глубин его существа раздался стон. Это было похоже на вой зверя в смертельной агонии. Его стон сотряс Фоксворт Холл, разносясь эхом по коридорам и пронизывая призраков. Казалось, что стон этот ширится и набирает силу по мере того, как он распространяется все дальше и дальше. По-видимому духи его предков стонали вместе с ним. На какой-то момент зазвучал хор Малькольмов, выплакивающих свою боль и мучение.