Чтение онлайн

Самолет был почти полностью занят «новороссами» («новыми русскими»), как теперь стали называть тех людей в России, которые наживаются путем ограбления страны под видом некоего свободного предпринимательства. Писатель насмотрелся на них и научился определять их с первого взгляда в любом положении, в любом одеянии. Это — особая категория омерзительных тварей, к которым даже слово «нувориши» неприменимо, оно их слишком облагораживает. Их теперь можно видеть во всех городах Запада и на всех мировых курортах. На Западе их поддерживают и превозносят как будущее России. И еще бы не превозносить! Они скупают огромное количество дорогих вещей, платят сразу и не торгуясь любые суммы, открывают счета в западных банках.

Вот твои классовые враги, сказал себе Писатель. Сталин был не так уж не прав, когда говорил, что классовая борьба не ослабляется по мере упрочивания социализма, а усиливается. Мы смеялись над этими словами и проморгали наступление классовых врагов. Холодная война была классовой войной по самой своей глубокой сути. Поэтому на Западе так издевались над «классовым подходом». А мы, кретины, клюнули на эту удочку. Неужели это все-таки реальность, а не бредовый сон?

Не желая вступать с этими «новороссами» в контакт, Писатель сделал вид, будто не понимает по-русски, так что соседи разговаривали, не принимая его в расчет. Они начали хвастаться тем, куда они летали, где и как кормили, в каких отелях останавливались. Судя по их рассказам, Писатель за все пятнадцать лет эмиграции не потребил столько благ западной цивилизации, сколько эти люди (да и люди ли?!) за год-два их сладкой жизни. За все время полета не было сказано ни слова о книгах, выставках, музеях, театрах. Только о вещах, курортах, драгоценностях, квартирах, машинах, домах, ресторанах. Сколько веков лучшие представители рода человеческого тратили способности, трудились, страдали, жертвовали жизнью. А ради чего?! Чтобы такая мразь стала жить именно «по потребности»?!

Увидев в газете, которую читал Писатель, фотографию «Белого дома», как теперь стали называть здание Верховного Совета России, соседи Писателя несколько минут говорили о политической ситуации в России. Сыпалась отборная брань по адресу оппозиции, сконцентрировавшейся вокруг Верховного Совета, вице-президента Руцкого, спикера Верховного Совета Хасбулатова, поддерживающих их «фашистов» и «коммуняков». «Президент», «вице-президент», «спикер», «парламент», «рейтинг» и т.п. — какие чуждые для русского уха слова! Распад коммунизма и насильственное насаждение якобы западных порядков зашли в

России настолько далеко, что даже русский язык поддался всеобщей эпидемии и превратился в урода. Прислушиваясь к тому, как говорили вокруг него «новые русские», Писатель воспринимал их язык как чужой, незнакомый и совсем не русский. Недавно Писателю пришлось ночевать в отеле, в котором остановилась группа молодых людей из России. Они хорошо говорили по-английски. Но когда они переходили на русский, слушать их без отвращения было невозможно. Мат. Скабрезности. Блатные выражения. Примитивные фразы с многочисленными грамматическими ошибками, причем — нарочитыми, ставшими своего рода нормами разговорного языка этого уровня. Эти ребята тоже «новые русские», но уже иной категории, чем его соседи по самолету. Так что «новые русские» — это не только грабители-бизнесмены. Это вообще новые поколения российских людей посткоммунистической эпохи. Их можно назвать постсоветскими людьми.

Советских людей (их всех называли русскими) на Западе появлялось много и до 85-го года. А с началом перестройки они наводнили города западных стран. Наблюдая их поведение, Писатель невольно начал испытывать чувство стыда за свой народ. С годами это чувство росло. К нему присоединилось чувство унижения и оскорбленности при виде того, с каким презрением западные люди смотрели на его соотечественников. Смотрели как на представителей низшей расы. Вот и сейчас на лицах стюардесс за вежливыми улыбками можно заметить брезгливость. Писатель вспомнил «Стихи о советском паспорте» Маяковского. Увы, нет больше советского. Гордиться больше нечем. Завидовать больше нечему. Великую историю разменяли на мещанское благополучие для немногих выродков.

Самолет начал снижаться на посадку. Писатель, буквально прилип к окну. Вот она, русская земля! Он ее узнал сразу. Ее невозможно забыть. Ее не спутаешь ни с какой другой. Как она непохожа на те земли, какие ему довелось повидать за годы изгнания! Москва! Самолет коснулся колесами земли. Русской земли! И порулил к аэропорту, через который его, Писателя, пятнадцать лет назад выбросили (как писали в газетах, «выдворили») с русской земли.

Все годы эмиграции он мечтал о том дне, когда вернется назад, на Родину, домой. Вот и сбылась его мечта. Он вернулся. А куда? Маяковский, побывавший в США через семь лет после Октябрьской революции, писал: «Я стремился за семь тысяч верст вперед, а приехал на семь лет назад». А на сколько лет в прошлое возвращаешься ты? На семьдесят шесть?

Когда-то рассказывали такой анекдот. Артист Вертинский вернулся в Россию после многих лет эмиграции. Вышел на площадь перед вокзалом. Поставил чемоданы. Воздел руки театрально к небу и воскликнул: «Узнаю ль я тебя, Русь?!» Наклонился взять чемоданы, а они исчезли. «Узнал», — сказал Вертинский. Писатель вспомнил этот анекдот, когда подошел к паспортному контролю и его оттолкнули ринувшиеся пролезть без очереди россияне. «Узнаю тебя, Русь», сказал он вслух и рассмеялся. На него никто не обратил внимания.

Встретил его всего один человек — друг со студенческих лет, когда-то известный философ, искренний (в отличие от тысяч других) марксист, а теперь выброшенный на пенсию за ненадобностью. Хотя они не видались пятнадцать лет, они сразу узнали друг друга. Я тебя издали узнал, сказал один, ты мало изменился. И ты совсем не изменился, сказал другой. И они рассмеялись, так как на самом деле оба изменились основательно, стали стариками в полном смысле слова — 70 лет!

Философ: И это — весь твой багаж?! Другие приезжают с дюжиной чемоданов, набитых дефицитным барахлом. А ты!.. Впрочем, в этом есть свой плюс: меньше шансов на то, что ограбят.

Писатель: Как будем добираться? Возьмем такси?

Ф: Сразу видно, что ты тут пятнадцать лет не был. На такси всей моей пенсии не хватит.

П: Беру расходы на себя.

Владелец машины, к которому они обратились, запросил 50 долларов.

Писатель даже присвистнул от возмущения.

Ф: Я же говорю, такси нам не по карману. Это у нас называется переходом к рынку.

П: Весь мир объездил и облетал, а такого рынка нигде не видал.

Ф: У нас в России все явления цивилизации принимают такой вид, что остается только смеяться или плакать. Поехали автобусом! Этот пережиток «проклятого коммунистического прошлого» еще функционирует.

Дорогой говорили сначала о каких-то пустяках, как это обычно бывает после долгой разлуки. Писатель жадно глядел по сторонам, кое-что узнавая, а многое — нет, — было построено уже во время его эмиграции.

П: Ничего себе «застойный период»! Сколько всего понастроили!

Ф: Это выражение «застойный период» — типичная идеологически-пропагандистская пустышка. Незадолго до начала «перестройки» даже западные специалисты признавали, что мы во многих отношениях не уступали Западу, а то и превосходили его. По жилищному строительству мы были на одном из первых мест в мире, если не на первом. Это после 85-го года начался... даже не застойный, а упадочный период.