Путь домой

Gavriel Savit

The Way Back

Перевод с английского Галины Гимон и Ольги Бухиной

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency.

Ясным летним днем 1812 года (по гойскому летоисчислению) из материнского дома — лачуги, где она родилась, — вышла девушка и отправилась в дальний лес по ягоды. Там в тенистых местах поспевала земляника.

Это были самые лучшие ягоды — мелкие и нежные, и девушка, согнувшись, собирала землянику, пачкая пальцы и губы красным соком, — одну в рот, одну в фартучек, ягодка за ягодкой.

Сперва девушка подумала, что ей мерещится. Она была далеко от деревни, далеко от дороги, и никто кроме нее не знал про это ягодное место. Никого тут быть не могло.

Но нет, ей не привиделось.

Колонна появилась внезапно, вылетела на поляну, как пуля из мушкета. Стройные ряды солдат — пуговицы и штыки так и сияют на солнце, все больше, все больше людей — юная девушка никогда не видела столько мужчин разом. Следом появились кони и высокие всадники в роскошных мундирах. Мулы, повозки и огромные бронзовые пушки прогрохотали мимо нее прямо по ягодам; подошвы, копыта и колеса с железными ободьями превратили траву в грязное месиво.

Девушка не была дурочкой и спряталась, чтобы не привлекать внимания. Но когда на поляну выехал тот человек, она не удержалась и привстала, чтобы лучше видеть.

Даже в жаркий день на нем был длинный голубой сюртук. Всадник уверенно правил серым жеребцом, прямо-таки сливался с ним. И когда этот человек появился на поляне, стало очевидно: вся колонна — люди, лошади, пушки, канониры — все они лишь его продолжение.

Конечно же, это был великий полководец император Наполеон Бонапарт.

Он пришел завоевать Россию.

Он пришел завоевать весь мир.

Галопом прискакал офицер на пегом коне и тронул императора за локоть, Наполеон повернул голову. И тут он заметил девушку.

Он впился в нее взглядом, она затаила дыхание и плотно сжала губы, чтобы не издать ни звука. Офицер что-то говорил. Император не отводил взгляда. Наконец он отвернулся, взглянул вдаль, ответил офицеру и пришпорил коня.

Вот и все.

Девушка отправилась домой. Солнце садилось позади уходящего войска.

Год шел к концу. Битвы продолжались. Люди гибли. Листья сменили цвет и опали. Наполеон отступал и в свое время был разгромлен.

Вскоре девушка уже стояла под хупой, она сменила имя отца на имя мужа и с этого дня жила в его доме, убирала за ним, варила ему куриный бульон и каждый вечер поджидала его возвращения.

Но случилось странное. Однажды девушка взглянула в зеркало — оттуда на нее смотрело чужое лицо. Осунувшееся, морщинистое, встревоженное. Сама на себя не похожа. Лишь губы прежние, плотно сжатые.

Тем вечером ее муж не вернулся домой.

Она скоро поняла: он никогда не вернется. И лишь крепче сжала губы.

Не прошло и недели, как женщина, в которую превратилась девушка, взяла своего сына Залмана и ушла из деревни, в которой родилась, туда, где ее никто не знал, где о ней не будут сплетничать, — в крошечное глухое местечко под названием Тупик.

Она сняла чердак над пекарней и отдала мальчика в ученье пекарю.

Пекарь умер, пекарня перешла к Залману.

Она так и осталась на чердаке. Там, словно в коконе тишины, женщина превращалась в старуху.

Вскоре ее, как самую старшую, стали звать помогать в родах.

Из года в год все мальчики и девочки, что появлялись на свет в Тупике, попадали в ее руки. Но лишь двоих она запомнила надолго.

Первым был тощенький мальчик, родившийся раньше срока. Промозглой ветреной ночью он открыл крошечные глазки, ясные, ярко-голубые, моргнул и уставился прямо на нее. Она уже видела этот взгляд, давным-давно, хоронясь в кустах, — пальцы перепачканы соком, во рту сладко, а в сердце страх.

Через восемь дней, вопреки обыкновению, она пошла в синагогу, чтобы узнать, какое имя дали ребенку. Его назвали Йегуда-Лейб.

Тем же вечером родился ребенок у ее сына Залмана — девочка по имени Блюма, и когда дитя появилось на свет, розовое, кричащее, старуху поначалу охватил неописуемый восторг. Но когда она вгляделась в личико внучки, в ее сердце прокралось иное чувство — смесь вины, жалости и сострадания. Она увидела, словно отражение в щербатом зеркале, свой рот — ту же хмурую гримаску на сжатых губах.

Шуламис, мать Йегуды-Лейба, проснулась до рассвета и вытащила усталые кости из теплой постели на час раньше разумного времени. Радости никакой, спина болит, но, если хочешь найти поденную работу и раздобыть что-нибудь на ужин, надо поторапливаться.

Тупик простирался перед ней, тихий и молчаливый в предрассветной мгле. Серые, крытые дранкой домишки теснились вдоль грязных улиц, как будто хотели впитать в себя пар от дыхания прохожих, а высокие сосны на краю местечка клонились над крышами, словно стремились рассмотреть, что происходит.

Оттого ли, что холод крепчал, оттого ли, что тяжелые серые тучи затянули небо, но все вокруг отяжелело, пригнулось к земле.

Ждало.

В углу маленькой комнаты сын Шуламис, Йегуда-Лейб, свернулся калачиком, притворяясь спящим.

Угли в очаге едва тлели. Шуламис заглянула в котелок. Пол картофелины. Вся еда в доме. Даже в солонке пусто.

С глубоким вздохом Шуламис выпрямилась, сняла со спинки стула у двери теплый красный шарф и подсунула сыну. Она сама, петелька за петелькой, вязала этот шарф, по ночам разматывая нить покрасневшими от холода пальцами. По правде говоря, тревоги в нем было не меньше, чем шерсти.