Пушкарь Собинка
Шрифт:
Великий князь Иван Васильевич остался в своих хоромах. На благо себе. Ибо довелось княгинюшке его, маловерной и слабодушной, испить в трудный час горькую чашу.
И прежде не жаловали москвичи высокомерную и заносчивую чужеземную принцессу Зою, ставшую великой княгиней Софьей.
А тут вся Москва высыпала поглядеть на трусливое шествие. Иные стояли в молчании. Иные насмешками и злыми шутками провожали Софью. И опасливого великого князя хулили: не без его согласия, а вернее всего, повеления, вывозили из Москвы сокровища.
Тщетно бесновалась стража.
Известно, на каждый роток не накинешь платок.
Глава пятая
К осаде!
Вновь переменилась Москва.
Ещё строже стала.
Великого князя посадский люд встречал хмуро.
За ужином, когда вся семья Глазовых собралась на дедовой половине, зашёл о том разговор.
Дедуня размышлял вслух:
— Что поделаешь? Таким уродился великий князь Иван Васильевич. Осмотрителен да осторожен. Десять раз отмеряет, а потом режет. Да как не быть осторожным? Промежду отцом его Василием Васильевичем и дядей отцовым Юрием Дмитриевичем и двоюродными братьями, Василием Косым и Дмитрием Шемякой, была лютая грызня за власть. Изуверствовали друг над другом — язык сказывать не поворачивается…
Собинка помнит, что у Евдокима в Орде жена и дочка.
— Какие они — люди-то ордынские? — спрашивает.
— Говорят и живут по-своему. Едят не по-нашему.
— А чего едят? — встревает Авдюшка.
— Конину более. Пьют кобылье молоко…
— Тьфу! — плюётся Авдюшка. — Нешто можно есть и пить такую пакость?
— В привычке дело, — объясняет Евдоким. — Сначала мне ихняя пища не лезла в горло. Привык — будто так и надо. Вот только хлеба нашего у них нету.
— Почему? — любопытствовал Собинка.
— Главное их хозяйство — скот разный: лошади, быки, коровы, овцы, верблюды. Кочуют они всё лето с места на место, дабы всегда был под ногами свежий корм для табунов, стад, отар. Землю почти вовсе не пашут, али пашут мало. Одним скотом прожить мудрено, поэтому со стародавних времён остальное, что надобно, добывают разбоем, набегами и войнами. Людей ремесленных своих тоже, почитай, нет. Всё делают руками пленных, захваченных во время набегов и войн.
— Стало быть, за добром всяким и людьми хан Ахмат ноне походом идёт? — догадывается Собинка.
— Верно, милок, — с горечью ответствует Евдоким. — Идёт, чтобы грабить, жечь, убивать и в полон, что иной раз хуже самой смерти, брать. Русь покорить своей воле.
Наутро, едва стало светать, поднялся вместе со всеми Евдоким. До того по избе и по двору ковылял с палочкой. Строгал и резал острым ножом липовый чурбачок. И свою работу прятал от чужих глаз. Пронырливый Авдюшка однажды, когда Евдоким вышел во двор, сцапал его поделку и кликнул Собинку:
— Глянь-ка! Евдоким куклу делает!
И впрямь, вырезана была из чистого белого дерева кукла. Стоит девочка в длинной одежде. Руки в рукава засунула, чтобы не замёрзли. Лицо тонкое, худое. Глаза большие. Голову в платочке склонила на левое плечо. И плечи чуток приподняла. Должно, тоже от холода.
Тут Евдоким в избу вошёл, и Авдюшка получил увесистую затрещину за своё нахальство.
— Пошто дерёшься?! — захныкал. — Вот скажу папане, он те задаст!
— Зачем трогаешь без спроса чужое? — сердито выговорил Евдоким. — Я деду скажу, он тебе ещё добавит, покрепче моего!
Вытер Авдюшка рукавом нос.
— Всё одно чужих детей бить не след! Своих колоти…
Нахмурился Евдоким, деревяшку за пазуху сунул. Подивился Собинка: взрослый мужик, а забавляется куклами-игрушками.
Скоро вылетела из головы Собинки резная фигурка. Хватало в те дни забот серьёзных, нешуточных.
Когда Евдоким собрался идти вместе со всеми, дед Михей заметил:
— Рановато тебе.
— Мочи нет сидеть в избе. Каждые руки на счету.
— От твоих толку пока мало…
— Может, голова сгодится…
— Только не спеши, — согласился дед Михей. — Мы вперёд пойдём. Тебя Собинка проводит.
На том поладили.
Медленно, с остановками и передышками шёл Евдоким. Рана на груди от ордынской сабли была глубокой. Ноги, растёртые колодками — видать, грязь попала, — гноились и лишь чуть начали подживать.
По дороге Евдоким крутил головой. Впервые в Москве. С любопытством всё разглядывал.
Собинка объяснял. Где какая слобода. Как называются речки и ручейки. Сколько ворот в крепостной кремлёвской стене и как их кличут.
Внутри Кремля подле Никольских ворот грудился народ, всадники. Головой выше других — окольничий Иван Васильевич Ощера. В дорогой одежде, при сабле. Подле — без шапки — дед Михей.
Оба разгорячены.
Поначалу Собинка не подумал худого. Дед редко кого посвящал в свои дела. Но приметил Собинка: не только над плотниками он ноне главный. Отдаёт приказы многим. Подходят к нему жители иных слобод, торговые люди. Знали деда Михея и слуги великого князя: мужик толковый, его другие слушаются охотно.
Исполнял дед Михей распоряжения людей великокняжеских.
Однако не всегда в точности. Частенько собирал мужиков. Держал с ними совет. Поступал по-решённому.
На том и схватился с Ощерой.
Крепко стоял на своём дед Михей.
Только разве одолеть простому мужику великокняжеского окольничего?! Даже если мужик прав, а тот — нет?
Залился Ощера свекольным цветом.
— Жить надоело, старый хрыч! Взять его!
Три пары услужливых рук вцепились в деда Михея.