Чтение онлайн

И в нем рождалось чувство цели.

Оно вело его вперед,

почти железное, как цепи,

что на колесах в гололед.

Любовь? В любви он счастлив не был..

Все годы лучшие свои

Он знал, кто друг,

он знал, кто недруг

и было все не до любви.

Но, возвратясь из-за границы

к родным вареньям и грибам,

звезда прельстительной столицы

своим лучом задела БАМ.

Благословляя первый поезд,

рабочим пела та звезда

и по-английски, и по-польски,

и по-испански иногда.

Она, признаться, пела скверно,

а он забылся под мотив,

от одиночества, наверно,

ж а р неизвестный ощутив,

339

И йа банкете он влюбленно

смотрел до той поры,

когда

«А как у вас насчет дубленок?» —

по-русски в ы ж а л а звезда. ·

И подарило ей начальство

без всяких там презренных «р»

дубленку, что предназначалась

по очереди медсестре...

...Кондрашин чай хлебал Внакладку,

не веря славе завозной,

когда я в драную палатку

ввалился с книжкой записной

«Вопросы? А не про Египет?

Про БАМ?

Везет же мне, везет...

Отвечу... Только надо выпить

на пару — чайничков пятьсот...»

Шагнул я было из палатки,

пожал плечами, уходя,

но вдруг боксерские перчатки

в скулу ударили с гвоздя.

Ну и народ — ну и начальник!

Я сел за стол: «Откроем счет

чаям...

А что ж неполный чайник?

Начнем... Дойдем до пятисот!»

Его фамилия — Кондрашин.

Он смотрит в душу мне в упор.

Он знает, правильно, что зряшен

односторонний разговор.

В нем древний клич:

«Сарынь на кичку!»

и стон есенинских берез.

«Историк» — дали ему кличку

и в пол у шутку и всерьез.

Всерьез он клички этой стоит.

В нем — глубина земных корней.

Тот, кто история, — историк,

а не кормящийся при ней.

Он спорит яростно, красиво,

ладонью воздух раскроя...

Его фамилия — Россия,

310

т а к а я точно, как моя.

В какой бы ни был я трясине,

я верой тайною храним;

моя фамилия — Россия,

а Евтушенко — псевдоним.

Вся моя сила т- только в этом.

Она — земля, не пьедестал.

Народ становится поэтом,

когда поэт народом стал.

3

Когда я говорю: «Россия»,

то не позволит мне душа

задеть хоть чем-нибудь грузина,

еврея или л а т ы ш а.

Я видел Грузию на БАМе!

Там, как в тбилисской серной бане,

от пота ярого мокры,

грузины строили посёлок

без причитании невеселых

в кусачих тучах мошкары.

Ш а г а я д а ж е по трясинам,

грузин останется грузином!

Как и всегда, был на большой

гостеприимный дух грузинства,

а из семян всходила киндза

в обнимку с нашей черемшой.

О, витязи в медвежьих шкурах,

изящные, на перекурах!

Когда их с треском грозовым

пожары пламенем прижали —

бежали робкие пожары

от наших доблестных грузин.

Я был сознательным ребенком.

«СССР» — я октябренком

нес на детсадовском ф л а ж к е.

Я рос в содружестве великом,

но я пишу не на безликом —

пишу на русском языке.

Мне псевдорусского зазнайства

дороже сдержанность нанайца,

но я горжусь, России сын,

341

с наследным правом невозбранным

Кремлем, как Матенадараном

гордится каждый армянин.

Встают за мной Донской Димитрии,

и Аввакум в опальной митре,

и Ферапонтов монастырь.

За мной — Кижн, скитов избушки.

за м н о ю — П е т р Великий, Пушкин,

за мной — Ермак, за мной — Сибирь,

Мы будем, словно Петр в Гааге,

у ч и т ь с я — т о л ь к о не отваге,

не щедрости, не широте,

и мы в духовные холопы

Америки или Европы

не попадем по простоте.

И русский русским остается,

когда в нем дух землепроходства.

Д а й твою шапку, Мономах,—

у нас в ушанках недостача!

Мы сбросим груз камней лежачих,

обломовщину обломав!

Благословляю все народы,

все языки, все земли, воды,

все бессловесное зверье.

Все в мире страны мне родные,

но прежде всех моя Россия —

ты, человечество мое!

4

Мое человечество

входит бочком в магазин,

сначала идет

к вяловатой поросшей картошке,

потом выбирает

большой-пребольшой апельсин

но так, чтобы кожа

была бы как можно потоньше.

Мое человечество

крутит баранку такси

с возвышенным видом

всезнающего снисхожденья,

и, булькнув свистулькой,

как долго его ни проси,

342

само у себя

отнимает права на вожденье.

Мое человечество —

это прохожий любой.

Мое человечество строит, слесарит,