Чтение онлайн

Вскочить — ноги оторвет! Лежать — башку напрочь!

Но при взрыве возникает как бы шатер осколков. Не двигаясь с места. Колесников останется под этим шатром, то есть очутится в мертвом пространстве.

Злобное змеиное шипение сделалось громче. Оно приблизилось? А! Тут склон! Граната скатилась по склону и подобралась к нему вплотную. Почему же она не коснулась его? Камень! Их разделяет камень!

Говорят, перед человеком в последние минуты проносится вихрем вся его жизнь. Вранье! Колесников под несмолкающий шип гранаты только и делал, что с лихорадочной быстротой тасовал в уме два слова: «Вскочить — лежать?», «Вскочить — лежать?»

Взрыва он не услышал. Очнулся уже по ту сторону переднего края — товарищи доволокли его на себе. В голову ему впились три маленьких осколка. Уберег от смерти камень, по другую сторону которого лежала граната.

То было его первое ранение…

И все же прогуливаться по этому загадочному саду, когда в нем дует ветер, куда страшнее, чем лежать рядом с готовой взорваться гранатой.

В саду даже страшнее, чем во вражеском дзоте, превращенном в морг.

За сутки до ранения Колесникова разведчики побывали во вражеском дзоте, кинув предварительно в амбразуру противотанковую гранату.

Вообще-то противотанковая — это штука серьезная, особенно если взрывается внутри замкнутого пространства. В дзоте все живое мгновенно превратилось в крошево.

Выждав, пока дым немного рассеется, разведчики открыли дверь в дзот. И вот началось самое тягостное, невыразимо жуткое и отвратительное — то, к чему Колесников до сих пор не мог привыкнуть.

У мертвецов нужно было изъять документы — цель операции. Иначе говоря, нагнуться над этим крошевом и рыться в нем — причем в абсолютной темноте. (Готовясь прорываться с боем назад, разведчики по обыкновению шли налегке. Где-то на подходах к дзоту они бросили все лишнее, оставив при себе только боезапас.)

Едкая вонь пороховых газов и крови раздирала ноздри, горло.

Беспрерывно чихая и кашляя. Колесников нащупал у своих ног воротник немецкого мундира — в этом кромешном мраке туловище в мундире, казалось, существует само по себе, — двинул пальцы ниже, к нагрудному карману, и вытащил оттуда солдатскую книжку.

Некоторое время Колесников стоял, боясь пошевелиться, с трудом подавляя мучительный позыв к рвоте.

Другие разведчики, несомненно, чувствовали то же, что и он, судя по раздававшимся вокруг вздохам, кашлю, негромкой хриплой ругани.

«Пора! Уходим, — сказал из мрака спокойный голос бати. — Время вышло…»

Но, несомненно, и тогдашние его ощущения в дзоте не могут идти ни в какое сравнение с тем, что пришлось пережить сегодня в этом непонятном саду!..

Закрыв глаза, Колесников постарался вообразить своих товарищей.

Ночь вокруг и высокие силуэты деревьев. Разведчики сидят пригнувшись в оставленном немцами окопе. Батя разрешил перекур. Отряд провел много дней во вражеском тылу, приходится экономить горючее в зажигалках. Поэтому прикуривают друг у друга. Наклоняются поочередно к предупредительно протянутой руке соседа, огонек разгорается и освещает снизу лицо прикуривающего. Так на миг возникают они из мрака, лица его товарищей, последовательно одно за другим.

Наконец черед по кругу дошел и до бати. Ему-то, конечно, дали прикурить первому, но самокрутка его успела уже потухнуть из-за того, что он вытаскивал из планшета карту и, присвечивая себе фонариком, долго ее рассматривал.

Лицо у бати большое, доброе, украшенное небольшой бородкой и очень спокойное.

Он и разговаривает всегда неторопливо, негромко и как-то очень запросто, без этого металлического лязга в голосе, который порой так бьет по нервам.

Вот, например, батя в присутствии Колесникова учит храбрости разведчика, недавно зачисленного в отряд.

«Ну как? Боялся вчера, в разведке-то?»

Парень мнется.

«Говори, не стесняйся! Разведчик обязан говорить командиру всю правду. Ну?»

Парень сконфуженно моргает белесыми ресницами.

«Было, батя, маленько».

«Правильно! Ты же нормальный человек. Не боятся только кретины, да и то, наверное, когда „под газом“. А нормальные приучаются преодолевать страх силой воли. И потом, мы же все заняты на войне, верно? Это тоже очень помогает. Ты, стало быть, преодолел свой страх волевым усилием. Я даже не заметил, что ты боялся…»

О! Спокойствие бати! О нем нужно бы писать военно-педагогические диссертации, а может быть, даже складывать песни.

Был бы батя рядом, все, наверное, пошло бы иначе. Уж он-то срезу бы нашелся, помог разобраться в этой пестрой карусели за стеной. Главное, подсказал бы, почему днем все цветы в саду выглядели глазастыми.

Колесникову снова представился сад, мелькающий, куда-то несущийся, с мириадами широко раскрытых, неподвижных, злых глаз, обращенных в его сторону. Сад был похож на развернутый надменно хвост павлина!

Но едва лишь вспомнился этот пугающий глазастый хвост, как сердце опять суматошно заметалось, заколотилось в груди…

Колесников сказал себе: «Спи! Не думай больше о саде! Думай о чем-нибудь другом, очень хорошем!»

И тогда он сделал то, что обычно запрещал себе делать. Он позвал на помощь Нину.

Ему почти сразу удалось увидеть себя с Ниной на берегу моря.

Как придирчивая покупательница в ювелирном магазине, она перебирает ракушки и разноцветные камешки. Лучшие откладывает в сторону, остальные струйкой пропускает между пальцами и, склонив набок кудрявую голову, прислушивается к их тихому звяканью-перестуку. Домой, в Москву, хочет увезти только самые красивые, самые звонкие!

А он разлегся рядом на сырой гальке и, закинув руки за голову, снисходительно объясняет подружке про Черное море.

Правда, сейчас оно не в лучшем своем виде — серое, неприветливое, февральское. Коренному крымчаку даже неловко перед приезжей за свое море. Приехала бы она сюда весной, или летом, или осенью!

Нина отрывается порой от ракушек и доверчиво взглядывает на своего спутника. Глаза у нее такие милые, оживленные, чуть косо поставленные!

Удивительно, до чего эти глаза, не умели лгать!