Половодье
Шрифт:
— Нет, ты скажи, — дед продолжал, видно, начатую со Степанцовым беседу, — что ему власть, если он так думает — пора, мол, вообще барак ликвидировать.
Антон догадался, что разговор о нем.
— А нас батя сек за пререкания, — сказал Степанцов, — и дед сек, и дядья секли, и все, кому не лень, лупцевали нас. Так мы старших не смели обсуждать.
— Ну и что из вас вышло? — огрызнулся Антон. — Покорные шестерки!
— Вот кроет! — восхитился дед.
— Давай, давай, дуй по нам! — усмехнулся Степанцов. — Ты ученый, а мы темные. Мой Савка и тот спрашивает надысь: бать, а бать, ты почему у нас простой конюх? И как я ему объясню, что батя его сил много имел, а не знал, куда их переводить. Мотался по свету, как угорелый, думал все деньги заробить, какие есть… Сперва землю пахал, потом лес валил, на Камчатке рыбу ловил, в шахте тачку катал, под Воркутой рельсы укладывал на путя, а теперь вот конюшу. И кроме лошади, никому не нужон становлюсь со своей силой человечьей. Да и сила уж не та…
— Это без отца он больно самостоятельным стал, — сказал дед про Антона.
Вошла мать, и Антон понял, что сейчас самое время уйти на чердак, где любил он подолгу просиживать с книжкой.
— Я пошел к себе, — сказал Антон. — Заливать будет, приходите все наверх.
Хорошо бы, шагая по коридору, думал Антон, чтобы наводнение разметало хозяйство Бульдозериста: его брусчатый дом, высокий забор с кулацкой триумфальной аркой, стайку с поросенком и курицами, сарай, доверху набитый дровами, десять соток огорода, бревна… Тогда бы Иван с горя забыл про сватовство к Нине Федоровне, оставил бы их в покое. Дружить с Заусенцем — это одно, но представить себя пасынком Ивана Антон не мог.
«Давай, наводнение, шпарь! — мысленно приказывал он воде, — Разнеси нашу шарагу, поставь все на место, заставь попереживать».
Седая лестница с широкими ступенями вела на крышу сеней, а дальше три шага и — дверца на чердак…
Примерно через час на плоскую крышу взобрались дед со Степанцовым и стали разглядывать окружающую местность в дедов артиллерийский бинокль. У деда на груди поблескивала медаль «За боевые заслуги». Награду эту дед надевал в ответственных случаях.
— Смотри вон туда, на перемычку, — приказывал он Степанцову. — Обстановка ненормальная.
Конюх смотрел в одну половинку бинокля, как в подзорную трубу.
— Чегой-то там деется, — согласился Степанцов, — струйка прорвалась вроде.
— Какая струйка! — возмутился Антон. — Без бинокля видно — целая протока уже!
— Преувеличивать силы противника не следует, — дед одернул рубаху, — но и преуменьшать не надо.
— Вода скоро будет на свалке, деда!
— Встретим, как полагается, — пробормотал дед. — Маленьких — на чердак! А взрослые станут на оборону барака!
Степанцов опустил руку с биноклем, его глаз потускнел.
— Антон, возьми моих ребятишек на ночь к себе, — проговорил конюх просительно, — сохранней будут на случай чего.
— Пусть лезут, — ответил Антон, — я настелю им сена.
Он тоже взял бинокль и навел его на перемычку.
Совсем недавно Иркой приносил сверху густой запах цветущей черемухи. Этот ни с чем не сравнимый запах перебивал навозный дух конного и свалки, будоражил кровь, звал забиться в цветущие острова. Но теперь сверху катился холод и шум большой ледниковой воды. В бинокль было видно, как треплет взъяренная река кусты на залитых островах, как пробиваются эти кусты торпедами-бревнами и как пенится вода около берегов.
А возле перемычки целый поток устремился в старое русло. В бинокль ясно различима картина разрушения гребня с редкой щеточкой деревьев. Большие куски глины разваливались под напором струи. В мутных волнах волочились кусты и деревья. Проран расширялся.
По ту сторону реки синело несколько милицейских машин.
— Милиция понаехала, — сказал Степанцов. — Чо боятся?
— Уже трусят в поселок проехать, — ответил Антон. — Мостик шатается, увязнуть можно, потом совсем не вылезешь из Заливановки!
— Просто спокойны за нас, — заверил дед.
— Верно! — единственное око Степанцова снова просияло. — И не такое видывали. Чо горевать, айда, Николаевич, — медовушка-то хороша, будто парное молочко!
— Медовуха отменная, — отозвался дед и начал спускаться по лестнице.
Ночь
Перешагивая через поперечины, Антон прошел в угол. Между поперечными балками на слой шлака были насыпаны опилки. Шаг здесь заглушался, а слышимость улучшалась. Из форточек, со двора, из поселка, с Горюшиной горы сюда доносились звуки. И особенно в этот вечер все стало четче, даже возня кроликов под бараком явственно слышалась Антону.
Барак распахнул окна, чтобы лучше ощущать приближение воды. И Антон вдруг оказался как бы во всех квартирах той половины барака, что окнами выходила на поселок. Он ясно различал стук ложек о миски за столом Свальщика, бодрый голос теледиктора в Мотиной квартире и жужжание Зинкиной швейной машины.
Стукнула дверь их квартиры, и Антон отвалился от балки. Растирая затекшую шею, задевая носками кед поперечины, он подошел к дверце. Распахнул ее. Втянул ноздрями воздух и ощутил, как сильно пахнет свежей холодной водой.
Водное кольцо, окаймившее луга, поблескивало в лунном свете. Оно казалось безопасным, как оросительная система. Но два водяных щупальца протянулись уже к свалке, и они сливались между собой. Свалка, правда, засасывала воду, словно гигантская губка, но все же отводок из-под мусора бежал к поселку по ложбинкам старого русла.
У маленького мостика гудели машины, мелькали огни, будто туда весь город сбежался за водой. Полезной ледяной водой с Саян. Антон вспомнил о теории полезности талой воды для растений, животных, птиц и людей и сразу подумал о Ласке. «Ей бы пить сейчас эту воду со снежников, — размыслил он, — Жеребенок был бы крепкий, пучеглазый и шустрый».
Однако Ласка почему-то не шла пить прибывающую воду, а тыкалась мордой в огромное, рассчитанное на десяток лошадей, корыто. А там воды не было. Степанцов и Свальщик давно поили ее прямо из колодезного ведра, хоть бараковцы костерили их за это.
— Чего, сердешная, нутро горит? — раздался из тени барака голос Свальщика. — Сейчас я зачерпну водицы…
Его горбатая фигура появилась перед бараком, где земля была исполосована светлыми клиньями окон.
Свальщик подошел к колодцу, поймал бадью на коромысле журавля и потянул ее вниз. Железная бадья билась о каменные стенки колодца. Потом ведро плеснуло на глубине, и Свальщик потянул его обратно. Журавль скрипел в темноте, будто жаловался на старость.