Чтение онлайн

До Джиниве-Бич они добрались почти в семь. Боб-младший все спрашивал, чем она хочет заняться, чего ей так не терпится сделать. Нэнси пообещала, что даст ему знать.

– Ну, если мы собираемся ездить, то мне надо купить сигарет. – Боб-младший свернул на стоянку у аптеки и зашел туда.

Нэнси осталась ждать его в пикапе, медленно переводя взгляд с одного неторопливого прохожего на тротуаре на другого. Примерно через минуту она выпрямилась на сиденье и принялась расчесывать волосы, глядя в зеркало заднего вида. Причесавшись, еще с расческой в руке глянула в сторону, мимо своего отражения. Замерла на минуту, потом даже повернулась, чтобы посмотреть прямо.

У ресторана через дорогу стояли Джек Райан и какой-то плотный мужчина. Пройдя по тротуару, они переждали у светофора на Шор-роуд и направились через улицу к бару "Пирс".

Когда Боб-младший вышел из аптеки, волосы девушки были расчесаны.

– Я знаю, куда хочу пойти, – сообщила она ему.

Когда Нэнси Хейес было шестнадцать, ей нравилось сидеть с детьми. Необходимости наниматься сиделкой не было – почти каждый вечер она могла пойти на свидание. И в деньгах тоже не нуждалась: отец ежемесячно высылал ей чек на сто долларов, приходивший в конверте с пометкой "лично в руки" в тот же день, когда мать получала чек с алиментами. Нэнси время от времени работала нянькой только потому, что ей это нравилось.

В то время она жила с матерью в Форт-Лодердейле, в неполных семи милях от океана, в белом доме стоимостью в тридцать тысяч долларов, с затянутыми сеткой окнами, мраморными мозаичными полами и маленьким плавательным бассейном причудливой формы во дворе.

Неподалеку от них, по другую сторону от торгового центра "Оушн Майл", на каналах стояли дома побольше, рядом с некоторыми на причалах покачивались прогулочные суда. Хозяева жили в этих домах не круглый год, а, как правило, с января до Пасхи. Несколько раз в неделю они бывали в гостях, и те, что имели маленьких детей, приглашали, если им выпадала удача, Нэнси Хейес посидеть с малышами. Им нравилась Нэнси: поистине милая крошка с темными волосами, карими глазами, прелестной фигуркой, в футболке и штанишках до колен. Вдобавок она была вежливой. Никогда не засыпала во время дежурства. И всегда приходила с книгой.

Книга – хороший штрих. Она брала с собой книги русских писателей или чьи-то автобиографии, клала их на кофейный столик возле дивана, пока не наступала пора уходить, а перед возвращением домой хозяев перекладывала закладку вперед страниц на тридцать – сорок.

Работая сиделкой, Нэнси любила обыскивать дома. Дожидалась, когда дети заснут, и обычно начинала с гостиной, продвигаясь до хозяйской спальни. Хорошо, если в ящиках письменного стола оказывались письма или чековая книжка, куда можно заглянуть. На кухне и в столовой было скучно. В общих жилых комнатах кое-что иногда попадалось. Но в спальнях всегда интересно.

Правда, Нэнси ни разу не нашла ничего поистине потрясающего, вроде писем женатого мужчины под нижним бельем жены или порнографических открыток в ящике письменного стола ее мужа. Ближе всего к этому подходил экземпляр нудистского журнала под тремя стопками накрахмаленных белых рубашек и – в другой раз – револьвер между носками и носовыми платками. Но револьвер не был заряжен, а патронов на полке не оказалось. Возникало какое-то разочарование – она вечно надеялась что-то найти и не находила. Однако искать все же было забавно, предвкушая возможность обнаружить как-нибудь вечером что-нибудь стоящее.

А еще Нэнси нравилось что-нибудь разбивать. В каждом доме она грохала об пол стакан или тарелку, но получала истинный кайф, разбивая дорогую вещь – лампу, статуэтку, зеркало. Впрочем, это исключалось в домах, расположенных по соседству, дважды в одном и том же доме и вообще было невозможно, если она присматривала за ребенком, способным рассказать о случившемся. Лучше всего сидеть на полу в гостиной, бросать мячик двух– или трехлетнему малышу, а потом подхватить его и швырнуть в лампу. Промахнувшись, Нэнси продолжала попытки. Со временем лампа разбивалась, а вина сваливалась на малютку Грега. ("Мне очень жаль, миссис Питерсон, он дернул шнур, а я не успела его остановить... Боже, я так виновата!")

А еще она забавлялась с отцами, отвозившими ее домой. Не всегда и не со всеми. Чтобы отец соответствовал квалификации, ему должно было быть лет тридцать или чуть за сорок, он должен был одеваться с большим вкусом, хорошо выглядеть для средних лет, и каждый раз везти ее домой, как минимум, чуть-чуть под мухой. Чтоб все вышло, как надо, приходилось месяцами терпеть и стараться, десятки раз возвращаясь домой ни с чем.

Сначала необходимо было быть очень милой, держать на коленях книжку и не разговаривать, разве что указывать дорогу к дому. Если ее о чем-нибудь спрашивали, то про книжки или про успехи в школе. Потом как-нибудь, отвечая, – рассказывая о школьных отметках или рассуждая про книжку, явно слишком серьезную для молоденькой девочки, – Нэнси давала понять, что ей уже скоро семнадцать. Еще несколько раз возвращаясь домой, становилась все непринужденнее, дружелюбнее, откровеннее, искреннее. К этому времени выяснялось, что она серьезная читательница, умная девушка, которую интересует происходящее в мире, особенно в мире тинейджеров с их изменчивыми увлечениями и обычаями. Иногда дискуссия становилась такой интересной, что автомобиль подъезжал к дому Нэнси, останавливался на стоянке, и беседа продолжалась еще десять – пятнадцать минут. Потом, раньше или позже, – как правило, между пятой и восьмой поездкой домой – она начинала охмурять провожающего.

Надо было задать в разговоре невинный с виду вопрос. Например:

– Как по-вашему, тинейджерам можно ласкаться?

Он спокойно выслушивал и просил уточнить, что значит "ласкаться", а она отвечала:

– Ну понимаете, вот сидят они где-то в машине...

– Ну, если просто сидят, слушают радио...

– Я, конечно, имею в виду, что они влюблены или, как минимум, чувствуют сильное физическое влечение.

– Хочешь знать, можно ли им немножко потискаться?

– Угу... Необязательно доходить до конца или слишком увлекаться сексом, просто, может, поцеловаться, разрешить ему потрогать, ну, сами знаете где.

Потом следовало точно рассчитать время. Как только он скажет: "Ну..." – бросить взгляд на часы и воскликнуть: "Ой, господи, надо бежать!" – и, рассыпавшись в благодарностях, хлопнуть дверцей у него перед носом.

В следующий раз надо было завести провокационные речи или обождать, посмотреть, не станет ли он нажимать, намекая на ласки, предлагая, по его словам, потискаться, пообниматься. Если нет – быстро сделать самостоятельный ход и опять его охмурить:

– А почему мальчишки всегда озабочены, ну понимаете?

– Просто такая у них физиология. Думаю, и психология тоже.

Невинной, простодушной девочке хочется знать:

– А мужчины постарше такие же?

– Конечно, такие же. Не слишком старые, но постарше.

– А я все удивляюсь, как это молодые девушки выходят за мужчин, которые намного старше.

– Ну, если за слишком старых...

– Недавно один киноартист... не могу имя вспомнить... Ему пятьдесят, а девушке, по-моему, двадцать два. Господи, двадцать восемь лет разница!

– Если они хорошо ладят, имеют общие интересы, понимают друг друга, почему бы и нет?