Чтение онлайн

— За что? — спросила.

— За твою нелегкую жизнь.

— Легкой-то и у тебя не было.

— Я — мужик.

— Не сильно здоровый.

— Был не сильно. А сейчас я снова как бык. Даже неловко как-то: скоро могут на пенсию вытурить, а у меня никакой солидной хворобы.

— Не каркай… товарищ бык!

Зоя Сергеевна улыбнулась и направилась к себе на кухню — к своим несчитанным тоннам. Николай Васильевич тоже пошел было за нею, но на середине этой короткой дороги остановился. Слишком мала там территория.

Он вернулся в большую комнату и стал ходить из угла в угол. Задерживался у широкого балконного окна, стоял недолгое время перед ним, жмурясь от снежной заоконной яркости, что-то ему напоминавшей, чем-то тревожившей, и снова отступал в глубь комнаты — от яркости и напоминаний. В конце концов оказался перед тумбочкой, на которой стоял телефон, и набрал номер своего участка.

— Сапожников слушает, — ответил ему старший прораб.

— Юры там нет? — спросил Николай Васильевич, не зная, о чем бы еще мог он спросить Сапожникова.

— Ушел на блоки.

— Значит, бетон идет?

— Порядок в войсках, Николай Васильевич! Вахту держим.

Николай Васильевич еще немного подержал трубку возле уха и положил ее, ничего не добавив. Когда идет бетон, не о чем говорить и вроде бы не о чем беспокоиться.

Юра Густов, старший сын Николая Васильевича и старший прораб второго строительного участка (в здешних деловых бумагах — СУ-2), каждый новый день встречал в добром и бодром настроении. Быстро поднимался, быстро, не очень замечая, что ему подано, завтракал, говорил матери спасибо и выбегал на улицу, а там — прямой дорогой к автобусу. Здоровался по пути со знакомыми ребятами, и если они шли в хорошем темпе — присоединялся к ним, если же «ползли» — обгонял. Он как будто постоянно спешил или куда-то опаздывал, хотя на самом деле время у него бывало рассчитано точно, и он почти никогда никуда не опаздывал. Просто исповедовал современный стиль жизни, в котором на первое место ставил энергичность и точность.

В этот день Юра и встал, и позавтракал, и выбежал из дому в своем привычном темпе, в свой обычный час. На улице он не удивился весенней метели (уже видел ее из окна) и не испугался ветра. Ему даже нравилось ходить против ветра, ощущая на лице упругий шлифующий напор его. И в метель он не прятался под крышу, ко всякой погоде относился спокойно и терпимо: наверно, и такая нужна! Кроме того, он считал, что сибиряку не пристало на что-нибудь жаловаться, а уж на погоду — тем более. Этот принцип хорошо помогал ему и в армии, и во всей жизни, и на нынешней работе, проходившей в основном на открытом воздухе.

Он, собственно, сам и выбрал ее, такую.

Начинал он свою «карьеру» в отделе технической инспекции при штабе стройки и в общем-то тоже не жаловался, но со временем как-то заскучал. Все-таки проверять и принимать чужую работу — это не то, что делать ее самому. Однажды сказал об этом отцу. Тот засмеялся: «А у меня на участке один сменный прораб спит и видит себя на штабной службе». Юра пошел к этому парню и предложил полюбовный обмен должностями. Тот не поверил: «Ты не разыгрывать меня пришел?» И честно предупредил: «Учти: работа на плотине — не сахар». — «А я не сладкоежка», — сказал Юра. И начал действовать.

Ему пришлось дойти аж до начальника стройки, потому что главный кадровик — заместитель начальника по кадрам, давний друг старшего Густова, Михаил Михайлович Локотко, сокращенно Мих-Мих, — не давал согласия на перевод, опасаясь нежелательных разговоров. Дескать, сынок решил делать карьеру под отцовским крылышком, а зам по кадрам дружески посодействовал этому проявлению семейственности. И хотя сынок шел из конторы на производство, а не наоборот, Мих-Мих никак не решался, пробовал даже отговаривать, и вот тогда-то Юра направился к начальнику всея стройки. Был принят и понят, можно сказать, с полуслова.

Правда, в первый же день работы на участке он и сам почувствовал, что состоять под началом отца не совсем удобно. Прибежал он тогда как сменный прораб в конторку с тревожней вестью — бетона не будет до обеда! — и не знал, как обратиться к отцу. Сказать «папа» — очень уж по-детски получится, назвать по имени-отчеству непривычно да и нелогично: ведь всем известно, что отец он тебе! Хорошо, подвернулось тут универсальное современное словечко — «шеф». Так он и стал называть отца на работе. А потом и дома.

Второе неудобство для обоих Густовых возникло, когда на участке освободилась должность старшего прораба. Юра считался к тому времени одним из лучших сменных прорабов, и ему, казалось бы, сам бог велел стать теперь старшим прорабом. Но опять: не стали бы говорить! На сей раз больше всех сомневался уже отец, а Мих-Мих, по-прежнему не осмеливаясь решать вопрос самостоятельно, отправился к начальнику стройки. Тот выслушал и повелел: «Кому охота говорить — пусть говорят, а Густовы умеют работать — и пусть работают».

Когда Юра приехал автобусом в котлован, над плотиной еще светили с ночи прожекторы и в пронизанной ими смежной мгле неторопливо, будто на ощупь, поворачивались длинные клювы башенных кранов с подцепленными к ним бадьями. Завывали сирены, предупреждая бетонщиков о нависшем над их головами многотонном грузе. Кому-то о чем-то сигналили короткие вспышки электросварки. А к плотине по разбитой, раскисшей от снега дороге спешили все новые и новые «белазы», ревя своими мощными моторами. Они шли с зажженными фарами, как если бы везли особо опасный или особо важный груз, и люди сторонились от них на обочины.

Стройка жила своей привычной, размеренно-напряженной жизнью, несмотря ни на что. Как началась тут много лет назад безостановочная работа, так и продолжается теперь днем и ночью, в дождь и в бурю, в будни и в праздники. Круглые сутки и круглый год шевелится, двигается, гудит и урчит огромный деятельный организм, потребляя невероятные количества бетона и металла, машинного и человеческого труда. Потом здесь останется ГЭС и будет многие десятки лет перемалывать в своих турбинах накопленную за плотиной воду — перемалывать в электроэнергию. И тоже безостановочно… Невозможно даже вообразить, сколько всего произойдет в мире, какие совершатся открытия на Земле и в космосе, какие возникнут новые виды энергии, сколько сменится поколений за те годы и столетия, что отведены для жизни этой ГЭС. Невозможно предсказать и длительность ее жизни. Может, со временем заменят на новые, более совершенные, энергоблоки — и дальше работай, Река! Может быть, нынешним «гэсам» предназначена столь же долгая и славная жизнь, как античным памятникам.