Чтение онлайн

Сидели на скамье с видом на море, в белых гольфах, фартуках и бантах (Вовочка в белой рубашке). Курили ментоловые сигареты «More», пили шампанское. Молчали. Грустили. Внезапно с воплем: «Радоваться надо!» – Вовочка сорвался с места. Взял на прокат водный велосипед. Разумеется, под школьной формой у нас были купальники. Уйдя далеко за волнорез, купались, курили «More», шампанское кончилось ещё на берегу. Решили позагорать. Было солнечно и ветрено. Хорошо. Опомнились, когда нас отнесло в акваторию порта. Крутили педали, как приговорённые. Мы с Танькой менялись, Вовочка отдувался по-честному, по-мужски. Положение левентик [2] . Подойдя к волнорезу, тащили морской велосипед вручную. Изрезали ноги о мидии. Утопили «More» в море. Вместо арендованного часа прокатались пять.

Вовочка купил пачку «Родопи».

Не хотели расходиться.

Не помню, почему оторвались от остальной компании.

Долго гуляли по городу, но последний звонок запомнился не школьным двором, не колокольчиком и не речами. Канатной дорогой, морским велосипедом и ментоловым морем.

Пироговская, дом 3 – детский одесский адрес Валентина Петровича Катаева: «…у нас в Отраде».

К Отраде ведёт улица Пироговская. На Пироговской улице Военный госпиталь, клиническая база одесского медицинского института. С занятий в «Отраду». Из «Отрады» домой пешком. Через Куликово поле. Голубые ели, платаны, липы, пирамидальные дубы. Брусчатка, бетонный Ленин у обкома партии. Позже обком перенесли в новое здание на проспекте Шевченко. Коммунистическая партия переехала в футуристический «кубик». А в монументальный советский ампир переехали профсоюзы.

Одесский Дом Профсоюзов.

У Катаева было другое Куликово поле.

«Одна надежда была на Куликово поле, куда выходили окна нашей квартиры. Куликово поле было уже застроено дощатыми балаганами, каруселями, перекидками, будками со сладостями и рундуками квасников».

Куликово поле Катаева – площадь пасхальных гуляний.

Наше Куликово поле – площадь Парада Победы.

Наше Куликово поле официально называлось «Площадь Октябрьской революции», но никто его так не называл. Мы ходили в Отраду через Куликово поле. Мы возвращались из госпиталя через Куликово поле.

Куликово поле после 2-го мая 2014 года – сожжённая жизнь. Обгоревшие тела. Там и мой пепел. Огонь стирал мои образы на Куликовом поле.

Память не уничтожит моё время. Время не уничтожит мою память.

На пляже Отрада мы как-то выпили с однокурсницей бутылку водки. Она была девушка, она была влюблена. Она страдала по красавцу брюнету. Я успела развестись с первым мужем. Её страдания выглядели диковато. Я не верила, что возможно так влюбиться, что слезами можно умыться. Была осень, мы пили водку, однокурсница рыдала, я курила «Клеопатру». Она не курила, она была девочкой из хорошей семьи. Я была девочка из обычной советской семьи. Она была девочкой из хорошей одесской семьи. Колоссальная разница, но мы подружились той осенью за той водкой. Прежде все девочки курса считали меня холодной и неприступной. Отчего же она выбрала меня в конфиденты? В горячей любви легче и безопасней признаваться тем, кто холоден.

«…Он был навсегда излечен от своей неразумной страсти…»

Из нашего дома на проспекте Мира все ходили на Ланжерон.

Тренер спорткомплекса «Динамо» чаще всего гонял нас на пляж «Лермонтовки», Одесского санатория имени Лермонтова. Но в многотрудные дни футбола мы бежали в Отраду.

Футбол внушал мне страх и отвращение. Бить ногами по большому кожаному мячу, бегая по твердокаменному грунту под палящим солнцем, чихая от пыли и жмурясь – сомнительное удовольствие. Особенно в смешанной команде, а девочки – в смешанной команде! – играют в футбол хуже мальчиков, и не стоит утверждать обратное. Бегать за мячом ещё терпимо. Ужасно, когда он волею случая оказывается рядом и тебе никак от него не убежать.

– Бей! Что же ты не бьёшь!

Ударяешь по твёрдому мячу, жаждешь, чтобы он летел, как у Марадоны. А подлый мяч кургузо отскакивает, едва-едва, словно не мяч, а ком глины, и слабо катится не туда. Тяжела я на суше.

– Мазила!

«А в общем, футболиста из меня не вышло».

А я и не хотела быть футболистом. Я плаванием занималась. Но ОФП есть ОФП, без него нет специализаций и квалификаций.

Какой же отрадой было после этого войти в море и плыть, становясь чистой, лёгкой, ловкой.

Какой отрадой была Мавританская арка «Отрады» (которую однокурсница из хорошей одесской семьи называла, как и тренер: дачей Ждановой). Моя «Отрада», свидетельница моих футбольных неудач, моих белых бантов, белых гольфов и белого передника, и белого халата студента медицинского института.

Моя отрада – «Разбитая жизнь или волшебный рог Оберона» Валентина Петровича Катаева. Которую так хорошо перечитывать дома, под Москвою…

Мой одесский язык.

Язык акаций Амбулаторного переулка. Пламя тюльпанов, дух пионов, вечный песок в сандалиях и коленки в зелёнке. Чьи-то дети гуляют в садиках, а я гуляю на пляже. Я не знаю о детях в садиках, мне кажется, что все дети гуляют на пляже. Вы гуляете по пляжу? В моём детском языке я гуляю на пляже.

Шестнадцатая – не номер, а имя собственное.

В моём море есть рыба-игла, опасная рыба-петух и морской конёк. Потом их нет, потом снова есть, потом снова нет, но все мои остались в начале семидесятых двадцатого, в море на пляже Шестнадцатой. Я деру мидию. Все пальцы в мелких выбеленных порезах. Я расту в морской воде. За меня никто не боится. Я научилась плавать раньше, чем ходить и говорить.

– Ваша девочка слишком много время проводит в воде. Шо?.. Я говорю вам, ваша девочка слишком много время проводит в холодной воде! Шо?!. Выньте ребёнка из воды, говорю вам! Нет, ну шо такое, а? Юра, я скажу вашей жене, куда вы смотрите вместо ребёнка, и вы больше никада не будете видеть!

На моей Шестнадцатой все друг друга знают. Я принесла домой корнерота в огромном пакете с морской водой и выпустила его в аквариум с маленькими пресноводными рыбками.

– Вот точно так же к Заруцким приехал Николай Иванович немного погостить, а они умерли все в том году. Тоже был неудачный опыт, а вы ребёнка ругаете! – резюмирует сосед.

Я долго плачу, потому что мне жалко корнерота и рыбок, а Заруцких не жалко, потому что не мой неудачный опыт.

Шестнадцатая, и розовый куст, и виноград «Лидия», невкусный, сопливый, дед из него делает вино. Огромные десятилитровые бутыли, сверху по пробке обмазанные пластилином. На тёплом пластилине остаются отпечатки пальцев, если надавить. Я подрастаю, и в моём бездумном акациевом солёном языке появляется акцент цветущих свечек.

Мой одесский язык – язык каштанов за окнами. Проспект Мира 34, угол Чкалова. Центр Шестнадцатой Вселенной сменяется центром города.