Орленев
Шрифт:
повторяет манеру чтения знаменитого актера. Но гимназист Орле¬
нев был не только копировщиком чужой игры; в какой-то момент
в его повторениях появлялись новые подробности. Так, например,
в его передаче повести Гоголя была клиническая картина бо¬
лезни, пугающая достоверностью всех стадий распада человека,
его погружения в тьму. Но был у его Поприщина и момент само¬
услаждения, когда бредовая идея подымала титулярного совет¬
ника над зловещей обыденностью и, упоенный своей значитель¬
ностью, он чувствовал себя персоной, генералом, королем Испа¬
нии. Трудно понять, откуда у подростка двенадцати-тринадцати
лет возникали такие прозрения. Видимо, актерская интуиция мо¬
жет проявиться и в очень раннем возрасте, хотя театр — искус¬
ство взрослых и вундеркиндов в нем не бывает. Орленев шел от
известного образца, но в чем-то уклонялся от него, и в этих по¬
правках или ретушевке заключалось начало его творчества.
Когда Николай Тихонович узнал, что его сын хочет стать ак¬
тером и собирается поступить в театральную школу, он надолго
потерял покой. Страстный поклонник искусства сразу опомнился,
к нему вернулось благоразумие; одно дело невинное любитель¬
ство на пороге старости, другое — профессия на всю жизнь. Он
отнесся с недоверием к этой авантюре и, чтобы проверить себя,
пошел за советом к Самарину, ученику и ближайшему преемнику
Щепкина; тот сказал, что актеру в новые времена нужно универ¬
ситетское образование. И тогда Николай Тихонович проявил твер¬
дость и запретил сыну думать о театре. Но было уже поздно, ни¬
что не могло изменить его решения. Даже разрыв с семьей.
Быстро промелькнули последние месяцы его оседлой москов¬
ской жизни; в двадцатые годы он сравнивал их с кинематографи¬
ческой лентой, имея в виду немой фильм с его мельканием лиц
и стремительностью движений. Одно событие сменяло другое. Из
одной гимназии его выгнали, другую он бросил. Держал экзамен
в училище при императорских театрах и легко попал в ученики-
экстерны. На экзамене он читал стихотворение Никитина «Порча»
(«Болесть»), то самое стихотворение, которое без малого четверть
века спустя он прочтет Толстому в Ясной Поляне. Читал Орленев
хорошо и на экзамене и вдруг запнулся — ему показалось, что
коллегия судей и экспертов во главе с Г. Н. Федотовой слушает
его рассеянно, без достаточного внимания, что называется, впол¬
уха. Улыбнувшись, он на мгновение замолчал и обратился к экза¬
менаторам с просьбой разрешить ему, поскольку стихотворение
длинное — целых сто двадцать строк — и, очевидно, скучное,
сразу прочесть его последние строфы. Это было вопиющее нару¬
шение правил, но в улыбке Орленева было столько доверчивости,
и вид при этом был у него такой лукаво-заговорщицкий, и он был
так застенчиво-скромен, хотя держался уверенно, что достойней¬
ший ареопаг, не совещаясь, единодушно принял его в школу, как
многообещающего актера на комические роли.
В училище по собственному выбору он готовил главную роль
«современного Кречинского» в модной пьесе «Наш друг Неклю-
жев», но по молодости и недостатку солидности, необходимой
в этом случае, не получил ее; ему досталась в этой же пьесе роль
Капитоши, комика-простака, которую позже (в весеннем пробном
дебюте) отметил Островский. В протоколе испытаний, «бывших
на сцене Малого театра в марте 1886 года», Александр Николае¬
вич записал, что у «очень молодого артиста» Орлова «хорошие за¬
датки», хотя он «недостаточно подготовлен»6. Островский был
скуп на похвалы, особенно когда речь шла об актерах с еще не
установившимся, не развитым дарованием. Собственно говоря, Ор-
ленева он тоже не хвалил, он только сказал: «Этого надо взять» 7.
Но если учесть, что взять его он хотел в школу особо одаренных
молодых людей, с создания которой и должны были начаться ре¬
формы в театре, смысл сказанных слов станет ясным.
Потом, когда сезон кончился, полный надежд и впечатлений
от знакомства с искусством корифеев Малого театра (в год своего
ученичества он не раз выступал в толпе на его сцене), Орленев
уехал в деревню под Москву и провел там на природе счастливое
лето. Делил время между охотой, рыбной ловлей и игрой, читал
в лицах стихи и пьесы, в его репертуаре были даже сцены из
пушкинского «Бориса Годунова». Какой-то поп-расстрига играл
Пимена, а он Григория Отрепьева. Крестьяне собирались толпами
на эти спектакли-концерты в деревенском сарае. Оплата была на¬
туральная. И эта прекрасная свобода и простота так пришлись по
духу Орленеву, что отныне и до конца дней его преследовала
мысль об устройстве театра для крестьян. Пройдет двадцать че¬
тыре года, и весной 1910 года он пошлет своему близкому другу
критику Д. Л. Тальникову телеграмму: «Вчерашний день лучший
всей моей жизни. Начал бесплатный крестьянский спектакль. Не
могу найти радостных слов моему ликованию» 8. Но безмятежно
райская жизнь в подмосковной деревне вскоре кончилась: счаст¬
ливые сны долго не длятся. Из Москвы пришло сообщение