Чтение онлайн

Милый твиттерянин!

Когда в следующий раз кто-нибудь чуткий и пытливый спросит, веришь ли ты в жизнь после смерти, последуй моему совету. Изображающие интеллектуалов умники из демократической партии, чтобы отсеять идиотов из своих рядов, задают громкий вопрос: «Верите ли вы в загробную жизнь?» или «Существует ли, согласно вашему мировоззрению, жизнь после смерти?» Как бы они ни сформулировали свой надменный вопрос, поступи так: просто взгляни им в глаза, саркастически фыркни и парируй: «Откровенно говоря, лишь провинциальные невежды верят в смерть».

Разреши поделиться одним случаем из моей прежней жизни. Как-то раз в Ньюарке, или в Нюрнберге, или в Нагасаки мы собирались ехать на съемки, и кинокомпания прислала идеально неподходящую для этого машину. Вместо элегантного черного «линкольна» подогнали сверхдлинный лимузин, изнутри отделанный гирляндами с пурпурными огоньками. От ковра на полу несло дезинфицирующим средством. Сила этой вони была прямо пропорциональна числу незамужних девиц, которых стошнило на сиденья «лонг-айлендом» и мужским семенем. Хуже того, у машины барахлил то ли аккумулятор, то ли генератор, то ли батарея, или что уж там могло не держать заряд. Короче говоря, в итоге мы с мамой и папой стояли на обочине шоссе где-то в стране «третьего мира» и ждали, пока автомобильные реаниматоры, прибывшие с командой срочной эвакуационной помощи, пытались электрошоком запустить сердце лимузина с помощью жуткого на вид зажима для сосков. Сколько гнусной машине ни делали дефибрилляций, она не заводилась; не хотели и мы с родителями возвращаться в бугорчатый салон, остро пахнущий телесными жидкостями.

Ровно то же я чувствую, глядя сверху на несуразный труп бедняги Харви Пиви. Его снова подвело сердце, и вот он, неуклюжий шофер, чья душа последовала за Сатаной, лежит на негигиеничном ковре лос-анджелесского аэропорта. Медики кричат: «Разряд!» – тело подбрасывает от удара, но возвращаться в эту гадость я уже ни за что не стану.

– Везунчик, – произносит голос. Ко мне подходит синий дух мистера Кресента Сити, и мы вместе смотрим на труп Пиви.

– Где твое тело? – спрашиваю я и оглядываюсь, но ни в одном пластиковом кресле не вижу тряпичной куклы с передозом. Небольшая очередь из трех или четырех человек выстроилась у туалета для инвалидов. У меня, даже у засмертной, мысль о походе в общественный туалет вызывает ужас. – Отдельные туалеты – только для калек.

Кресент кивает косматой головой на труп:

– Слышала, что он сказал? Перед смертью он назвал тебя лгуньей.

Вообще-то лгуньей себя назвала я. Только говорила я ртом Пиви.

– Слышала.

– Наверняка он уже в раю, – с сомнением говорит Кресент.

Я не отвечаю.

Кресент Сити вполголоса затягивает: «Бля… бля… бля…» – и напевает без остановки.

Тот случай с провонявшим лимузином… в ту поездку на съемочную площадку в глушь Анголы, Алжира или Аляски представитель по культурным связям местного задрипанного правительства плакался нам, что партизаны перехватили партию излишков сыра из США, а потеря этого жизненно важного источника протеина и других питательных веществ означает, что каждая деревня в регионе теперь голодает. Прямо там, на обочине захолустного шоссе, мама устроила мозговой штурм. Почти не задумываясь, она щелкнула наманикюренными пальцами, и на ее лице появилось выражение «О!». Блестящая идея заключалась в том, чтобы достать мобильный и заказать в роскошном ресторане обед для двух миллионов беженцев. Она улыбнулась культурному представителю и спросила, есть ли у кого-то из голодающих ограничения на какие-либо продукты.

Проблема решена.

Вот такой, милый твиттерянин, я и не хочу быть.

Сумасшедший мистер Кресент – его кетаминовый призрак – все бубнит свое «бля». Я говорю ему:

– Перестань.

Его синяя фигура уже тает, и он умолкает.

– Иди, – велю я, – забери свое тело и отвези меня к маме. Мне надо рассказать правду.

В работах учеников Платона миф о рукотворном младенце находит продолжение. Согласно логографу Гелланику из Митилены на Лесбосе, пестрый флот из пластиковых стаканов и баночек из-под лекарств отправляется в проклятый поход. Под палящим солнцем, под ливнями мусорная армада совершает полный тягот вояж вокруг экваториального брюха планеты. Она пересекает самый широкий участок Тихого океана, и путешествие это не похоже на путешествия Дарвина, Гулливера и Одиссея. Ведет флотилию рукотворный младенец, погруженный в бульон гниющего пластика. Солнце разлагает полиэтиленовые мешки и пакеты. Под действием ветра и волн они крошатся на мелкие частицы, те прилипают к рукотворному младенцу, на руках его отрастают кисти, на кистях – пальцы из колышущегося в воде пластика, на ногах – стопы, стопы расходятся дряблыми пальцами. Бесцветный рукотворный младенец плывет посреди Тихого океана, его конечности мотает, словно у утопленника; в нем нет жизни, однако он растет. Питаемые бульоном пластмассовых частиц, из головы тянутся пряди, тонкие, будто волосы. Два пузыря набухают и раскрываются ушными раковинами. Кусочки пластика, налипнув горкой, делаются носом, однако размытое тело рукотворного младенца еще не живо.

Заметьте, как схоже его паломничество с путешествием младенца Персея. Героя греческих мифов, который позже убил Горгон и обуздал Пегаса, ребенком заключили в ящик и бросили в море. Не станем забывать и о схожести легенд о Персее и о валлийском святом Кените, которого младенцем положил в сплетенную из ивы корзину и пустил по морским волнам не кто иной, как сам король Артур. И о том, как эта история перекликается с судьбой валлийского барда Талиесина, которого после рождения поместили в пузырь из кожи и бросили в воду; и с судьбой короля-воина Карны из индийской мифологии: мать положила его в корзину и отдала на милость Ганга. Вся эта межкультурная теология и история плывут вместе с рукотворным младенцем и его пластиковой армадой.

И в столь многих легендах о путешествиях все религии сливаются в одну.

И теперь гигантская махина движется мимо Гавайев. Море взбалтывает разлагающиеся пляжные мячи и зубные щетки, те рассыпаются на неотличимые одна от другой чешуйки, крупинки и частички, на инден, кумарон и диаллилфталат. Фотоны инфракрасного излучения и ультрафиолетового света рвут связи между атомами, гидролиз расщепляет полимерные цепи. И они, эти одноразовые зажигалки и антиблошиные ошейники, рассыпаются на составляющие их мономеры.

Так, полагают неоплатоники, рукотворное дитя полнеет, плавая в густом вареве. У него возникают губы, за ними раскрывается рот, и во рту этом за месяц отрастают зубы из полиарилата, но рукотворное дитя все еще не живо.

У атолла Уэйк поток из термопластичных полиэстеров и полифениленоксида сворачивает к северу, проходит близ Йокогамы и тянется вдоль японского побережья. Там выброшенные наручные часы сами собой обхватывают растущее запястье. Лицо рукотворного младенца возвышается над водой, словно крохотный остров. Сломанные часы начинают тикать. Идол открывает глаза – пустые глаза, – и те смотрят в океанское небо. Ясными экваториальными ночами эти полистироловые глаза взирают на звезды.

Его новые губы вздрагивают и произносят:

– О боги!

Однако рукотворное дитя пока не ожило.

Милый твиттерянин!

Годы тому назад, когда меня забрали с похорон бабушки в унылой глухомани и вернули в естественную среду обитания – «линкольны» и частные самолеты, – я продолжила кампанию с выдуманными распутными записями в дневнике.