Чтение онлайн

Злоба мягко толкнулась царевичу в виски и выплеснулась через глаза, на краткий миг соединив их невидимой связью — и у Агапия разом зашумело в голове. Стало мокро под носом, вдобавок комната поплыла, словно после крепкой медовухи…

— Как смеешь ты, чернец, учинять мне допрос!

Царевич сделал шаг вперед — и это тут же отозвалось духовнику усилившейся слабостью и болезненным трепыханием сердца.

— Пес поганый!

Горло священника перехватило стальным обручем, не давая сделать даже мало-мальский вдох, а по щекам потекли слезы. Кровавые слезы!.. От двери в Переднюю раздался тихий вздох, затем бледная как мел Авдотья низко склонилась перед своим господином, одновременно собой же закрывая бессильно сползающую на пол фигуру в черной рясе:

— Димитрий Иванович, прости неразумного, не бери грех на душу!..

Одно страшное мгновение женщина была уверена, что разгневавшийся царевич ее вообще не слышит — но нет, пугающая темнота в глазах резко просветлела, а на лицо вернулось привычное выражение спокойствия. Подойдя к служителю церкви (заступать ему дорогу она не решилась), наследник подобрал с пола чуть скомканный лист, бережно отряхнул, сложил, и ушел в опочивальню, закрыв за собою дверку. Духовник, словно того и ждал, тихо застонал, затем его с шумом вырвало, а у Авдотьи разом ослабели ноги — что-то теперь будет?..

— Батюшка.

Необычайно красивый мальчик, очень рослый для своих лет, почтительно поклонился великому государю Иоанну Васильевичу, выглядевшему так, словно он и не спал вовсе этой ночью. Едва заметные мешки под глазами, отчетливый запах вина, немного осунувшееся лицо с четко обрисовавшимися морщинами…

— Владыко.

Московский и всея Руси митрополит выглядел получше, но тоже утренней свежестью не блистал.

— Утро доброе, отрок. Садись-ка рядом, вопросить тебя хочу.

Подождав, пока первенец царя усядется на указанное ему место, Макарий ласково, и словно бы о чем-то несущественном поинтересовался:

— Помнишь ли ты Символ веры? Зачти мне начальные строки.

— Верую в единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единага Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, иже от Отца рожденного прежде всех век…

— Какой ты молодец. Омой руки свои и чело вон в той чаше.

Заметно удивившись, царевич все же послушно дошел до небольшой серебряной купели и немного в ней поплескался, утершись расшитым большими крестами рушником, после чего опять же вернулся на свое место.

— Хмм!..

Не дав митрополиту договорить, великий князь, всего за пару минут резко добравший жизнерадостности, мягко спросил:

— Митя, а что это за рисунки непонятные? Баловство какое, или иное что?

В руке государя прошелестел все тот же злополучный лист бумаги.

— Эту схему я сам начертал, батюшка, для леготы в учебе.

— Схему? Слово какое, дивное. Никак греческое?

Митрополит и царь коротко переглянулись.

— Да, батюшка. Бумага же сия суть роспись Посольского приказа, с указанием чинов и обязанностей всех тех людишек, кто в нем служит. Вот на самом верху думной дьяк Иван Висковатов. Рядышком, но чуть ниже, его товарищ. Под ними семнадцать подьячих, у каждого по три писца, здесь отдельно указаны толмачи…

Всего за четверть часа девятилетний мальчик рассказал об одном из важнейших приказов царства Московского столько, сколько и сам государь не знал. Кто в приказной избе с кем враждует или дружит, кто в службе усерден, а у кого должного прилежания никогда и небыло (зато гонору всегда с избытком), в чем силен каждый из подьячих посольского приказа и в чем он слаб.

— Довольно, сыно, довольно! Толково придумал, хвалю. И много у тебя этих?..

Иоанн Васильевич как бы приценился к новому словечку, и с сомнением его произнес:

— Схем?

— Почти для всех приказов есть, батюшка, кроме земского, разбойного и бронного.

— Изрядно, весьма изрядно.

Пользуясь образовавшейся паузой, расспросную эстафету перехватил митрополит Макарий:

— А чем это записано? Вроде и кириллица, но ни устав, ни полуустав, даже на скоропись не походит. Буквицы вроде бы и схожие, да пишутся странно, несколько незнакомых…

— А я свою скоропись измыслил, владыко — чтобы успевать записывать все наставления учителей. И цифирь арабскую тоже свою. Правда, все одно сокращать слова приходится, вот как здесь, например…

— М-да?..

— Довольно. Митя, расскажи, что там у тебя приключилось с духовником?

Царевич отвернулся от своей схемы, на примере которой показывал основные правила русского языка двадцать первого века, и положил руки на колени.

— Я вчера задержался у сестры, поэтому немного припоздал на урок божественного с отцом Агапием. Когда зашел в покои, увидел, как он ищется в моей опочивальне.

Услышав последнее, церковный иерарх задумчиво нахмурился, а светский властитель досадливо поморщился, тут же непроизвольно положив пальцы на виски.

— Он меня вопросил о найденном, я ответил. Потом сам его спросил, по чьему дозволу он переворошил все мои вещи. Он же в ответ стал лаяться на меня всяко.

Увидев, как отец опять поморщился и прикрыл глаза, Дмитрий легко поднялся, обошел стулец, на котором сидел батюшка, и охватил его виски своими ладонями.

— Ох!..

Макарий, открывший было рот для вопроса, что же было такого дальше, что духовник по сию пору лежит пластом и стонет, невольно поперхнулся — при виде того, как светлеет лицо государя. О чем-то глубоко задумался, время от времени косясь то на купель, почти до краев наполненную святой водой с самого Афона (да и сам он ее на всякий случай дополнительно освятил), то на царя, чьи морщинки разглаживались прямо на его глазах. А потом медленно, осторожно, и словно бы с опаской посетовал:

— Нога что-то разболелось… Видать, сызнова к дождю. Руки у тебя легкие, отроче, не поможешь ли?

Детская рука почти невесомо легла на правое колено. Кстати, и в самом деле вечно ноющее слабой болью — возраст, будь он неладен, возраст!.. А рука немного полежала и убралась, забрав с собой застарелую ломоту. Владычный митрополит встал, немного походил, в растерянности потыкал пальцами в лист, вглядываясь, и в упор не видя все его странные значки и сокращения.

— Давно ли ты можешь целить наложением рук, отрок?