Наш Декамерон, Радзинский Эдвард Станиславович

Наш Декамерон

на обложку

Радзинский Эдвард Станиславович

Шрифт:

Она встала, оглянулась, потом положила руки под витрину. Что-то щелкнуло, и она приподняла крышку.

– Никто не знает, что я ее открываю. Вы подойдите… только не близко, он не любит, когда на него мужчины смотрят.

Жуткое грифельное лицо блестело, и зуб сверкал в усмешке. Да, да, клянусь: он улыбался!

– Чего я с ним не пережила!
– вздохнула она.
– Все у нас с ним было… Во вторник на реставрацию закрываемся. Исстрадалась я вся. Хоть бы вторник быстрее! А ему хоть бы хны: вишь, насмехается. Ну, ясное дело - Вождь!

– Что-то мы оригинальничаем, - сказал в темноте бас.
– Любовь к математике… к астрономии… к Вождю… декаденты мы все!.. А покойник любил естественное, простое… Как сейчас помню: в туалете Дома литераторов, дыша винным перегаром, он читал мне стихи Исаковского: "Синенький скромный платочек…" А потом и говорит: "Если поймешь, что это гениально, - сразу перестанешь быть декадентом…" К простоте он нас звал. И я вас зову! И предлагаю самое простое - о любви к еде.

И голос начал рассказ. О ЛЮБВИ К ЕДЕ Был я завлитом в областном театре. Ну, что такое завлит в областном театре? Ах, когда-нибудь я напишу об этой несчастной поре своей жизни! Главреж - самодовольный болван. Как только услышит, что на Таганке или в "Современнике" ставят то, что никому нельзя, тотчас поезжай в Москву, доставай ему эту пьесу. И достанешь! Сколько унижений перетерпишь - но достанешь. А он прочтет и скажет: "Грандиозно!" И тут же ее в стол. А потом, на репетиции, расскажет труппе: дескать, сам автор прислал ему новую пьесу, но эта пьеса в общем дерьмо! Короче, вы поняли наш репертуарчик: что сверху велят, то наш и ставил. Народ в городе в театр, конечно, не ходит, а нам и не надо: у нас все билеты проданы! Потому что мы договаривались с заводами да фабриками, и те обязывали членов профсоюза посещать наши спектакли, чтобы расти идейно. Ну, члены профсоюза билеты покупают, а в театр ни ногой. Мы и не в обиде: главное - план выполняем. А то, что людей у нас на сцене больше, чем в зале, так актеры наши привыкли, и уборщицы довольны: нет зрителей - грязи меньше! В тот год нашему театру исполнилось пятьдесят лет. Ну, естественно, местные власти выхлопотали нам в Москве Почетную грамоту для театра и два звания - одно главрежу, другое - нашему герою-любовнику, он же парторг, он же старейший артист театра. Короче, все хорошо, все как у всех. И вот объявляют торжественный вечер по случаю юбилея. Взяли большой стол из спектакля "Заседание парткома", задник повесили из "Трактирщицы" - голубенький, с облачками, ну а мне, как всегда, велели писать речи. Одну для птичницы из подшефного совхоза - поздравлять наш театр, а другую для главрежа - отвечать на поздравления. Ну, главрежу я речь мигом соорудил (переписал его же прошлогоднюю, когда мы поздравляли филармонию), а с птичницей повозился. Она букву "р" не выговаривала. Пришлось ей слова без "р" подбирать. Ну, например, "драмтеатр" нельзя, пишешь: "сцена" или "наш любимый коллектив". Пишу, потею, но зато, думаю, пожру. Дело в том, что в жизни у меня только одна страсть. Я не курю, женским полом не интересуюсь, но люблю, люблю, ребята, хорошо пожрать! А у нас в городе, как вы догадываетесь, с этим делом куда как непросто. Хреново, откровенно скажу, с этим делом. А моя страсть, как и всякая другая, требует удовлетворения. Вот я и думаю: привезу в совхоз птичнице речугу и уж там-то пожру. Филейчики разные, потрошки уж мерещатся! И вот приехал: птичница мою речь берет и руку жмет с благодарностью. И ни фига больше. Все: ступай домой. А я воспален: все-таки неудовлетворенная страсть! Короче, возвращаюсь я злой в родные пенаты и тут узнаю, что наше торжественное собрание посетит областное начальство. Ну, естественно, по этому случаю готовится большой стол. Я сразу в мечтания: не упустить бы. И только воображение разыгралось, как всегда - мордой об землю! Оказывается, за стол этот приглашен самый узкий круг: главреж, его жена, она же наша героиня, директор, его любовница - наш местком и герой - наш парторг. А остальные за столом - городские власти. Ну зачем им этот стол, ну что они понимают в еде? Еду любить надо. Ну, да ладно! Не такие обиды в театре терпишь. Черт с вами, думаю, не пригласили, хоть погляжу на этот стол, наслажусь, так сказать, эстетически. И примерно за три часа появляюсь за сценой. А здесь, за кулисами, уже водружен стол из спектакля "На дне". И вокруг этого стола хлопочут неизвестные молодые ребята с чемоданом. Открывают они чемодан и начинают вынимать оттуда еду в целлофановых пакетах. Только я навострился увидеть, что там, под целлофаном, как погнали меня ребята прочь со сцены. Сурово, можно сказать, погнали. Ну, я не в обиде, я что… Сел в зале. В девятнадцать часов началось торжественное заседание. Вышел главреж, читает мою речь - бойко читает, хорошая получилась у меня в прошлом году речь, культурная. Похлопали ему, и сам из президиума похлопал. Затем дошла очередь до моей птичницы. Тоже, видать, наловчилась, стерва, читать речи. Без запинки чешет: и про связь наших трудовых коллективов - театра и птицефермы - и про распрекрасное соревнование инкубатора и театра, обещает дать больше яиц и птицы и чтобы мы в ответ дали больше хороших спектаклей. И тут, в разгаре моей замечательной речи, начинает птичница куда-то… ехать. За ней трогается и стол с президиумом. В безумии птичница, продолжая речь и дико ворочая глазами, уезжает в кулисы. За ней в кулисах исчезает все торжественное заседание. А к нам, к зрителям, вместо того стола заседаний выезжает совсем новый, гигантский, стол, уставленный яствами. Зал замер, а стол с яствами остановился и стоит себе. Никто в зале не знает, что делать. Может, аплодировать надо, а может, наоборот - молчать? Молчим на всякий случай. А стол все стоит, на нем выпивка, закуски, а вокруг - пустые стулья… Жуткое дело, мираж! Я близко сидел - и севрюгу вижу, и лососинку, и икру, даже цвет икры различил: красный и черный. Всем насладился! А в зале по-прежнему тишина. Из-за занавеса птичница мой текст чешет - то ли со страху, то ли вконец обезумела. А я в кресле удобно так устроился и любуюсь себе столом. Надо же увидеть такой натюрморт: икорка поблескивает, лососинка с балычком свет источают, бутылки водки с этикетками импортными - стройные, элегантные… Потом выяснилось, что это один молодой человек пере-усердствовал: он кулисы обследовал и рукоятку увидел. Спросил: "Для чего?" Ему толком объяснили: это рукоятка поворотного круга. А он дотошный, решил проверить - и нажал!.. И пошел наш поворотный круг. Хотя другие товарищи говорили, что все было иначе: просто пьяный машинист сцены в люке своем заснул. А когда проснулся, увидел стол - и показалось ему, что он с ума сошел. Вот он рукоятку-то и врубил. А мне все равно. Главное, я все это воочию увидел. И считаю это большим счастьем, как и всякую встречу с истинной любовью. После рассказа "О любви к еде" объявили: "О любви жены к мужу". Кто-то попытался возразить, заявив, что эти два вида любви - одно и то же. Сей двусмысленный афоризм был отвергнут с негодованием… И все приготовились слушать рассказ о супружеских страстях.

– Итак, о любви жены к мужу… - начал волнующий мужской баритон.

О ЛЮБВИ ЖЕНЫ К МУЖУ Однажды ночью, в конце пятидесятых, мы здорово выпили с другом. Естественно, надо было добавить, но рестораны в этот час уже закрыты. Куда ехать? Ясное дело, на вокзал к таксистам: у них всегда водка. И вот тогда-то мой друг сказал:

– На хрена нам на вокзал? Айда к Вальке! (Имена я, естественно, заменяю.)

Приехали в какой-то переулок, входим в какую-то квартиру. Вижу: идет типичная пирушка торговых работников. В центре - красивая дебелая бабища, справа от нее - аккордеонист, слева - юркая, худая, некрасивая, большеглазая. Но через пять минут я понял: некрасивая да большеглазая держит стол, она здесь главная.

Это и была Валька. Ну, сначала поддали мы с другом, а потом я уже совсем осмотрелся, огляделся. Гляжу: на стенах развешана куча удивительнейших фотографий. На одной - сам Вождь и Учитель. Причем без кителя, в одной рубашке, с детьми в самой неофициальной обстановке. На другой - опять Вождь и Учитель! И тоже чуть ли не в пижаме! Нигде никогда я не видел таких его фотографий. Под утро выметаемся мы с другом ситным на улицу, а Галька… пардон, Валька… в дверях машет и орет моему корешу:

– Вот этого всегда приводи!

То есть меня: значит, понравился я ей. Идем в весеннем рассвете. Спрашиваю корешка:

– Кто такая будет эта Валька?

А он только смеется:

– Это и есть главная Васькина женщина.

Все мы тогда знали, кто такой Васька. Отец и Учитель у нас был один, и сын Васька у Отца и Учителя тоже был один.

Короче, узнаю я Валькин телефон у друга моего - и на следующий же день к Вальке снова. И опять - веселье, аккордеон. Ну-с, далее пропускаю…

Но одну историю, которую она мне тогда рассказала (правда или нет, уж не знаю - дело пьяное), короче, вот эту самую историю, как я слыхал, так и перескажу.

Значит, Вальке слово. "Васька любил меня одну. Все эти его актерки, пловчихи, певицы - тьфу! (Она сказала другое слово.) И что б ни случилось, с кем бы он ни был - все равно ко мне возвращался. Стучит посереди ночи:

– Открой! Открой! Арестую! Открой! Убью! Открой, миленькая лапочка! Открой, сука!

И ведь открывала! Кто был - тех выгоняла, а ему открывала, черту рыжему. И вот как-то, году в сорок пятом, как раз кончалась война, - стук в дверь. Открываю: стоит летчик знакомый - назовем его Иван Петров. Красавец, герой, полковник. Говорит:

– Велено доставить тебя в Германию к хозяину.

Я говорю:

– Когда собираться?

Он:

– Сейчас же.

И ведь вся заволновалась! Ах он, сволочь рыжая, а все ж таки муж. Потому что только его я мужем своим и считала. Но гляжу я на Петрова, а Петров - высокий, ладный, в орденах и все при нем. Я и говорю Петрову:

– Хрен с ним, пусть подождет рыжий, мы ведь с тобой, Петров, сколько не виделись?

– Да ведь нельзя: хозяин!

– Ничего, придумаешь что-нибудь.

И провели мы с Петровым вот такую ночь! Утром собираюсь - и летим мы к рыжему. Подлетаем, кажется, к Кенигсбергу. И говорю я Петрову:

– Вань, тут Жорик Семенов служит…

– Точно так, эскадрилья теперь у него.

– Вань, - говорю я, - тыщу лет я не видела Жорика. Христом-Богом прошу, посади самолет!

– Да как же?..

– А ты придумай что-нибудь, а, Вань? Ведь Жорик - свой парень.

И Ванька тоже был свой парень. Связались мы по рации, сели у Жорика. Ну, провела я у Жорика вот такую ночь!

А на прощанье Жорик и спрашивает:

– Ты у своего часто бываешь?