Морожник
Шрифт:
– Да, он почти пришел, – повторяет Бонни. Она всегда была упрямой девочкой. С упрямыми детьми порой очень сложно. Но я очень люблю ее. О Боже, очень, очень люблю! И Джеффа люблю, и Сандру люблю – и готов отдать за них свою жизнь. Я хочу поехать с ней в круиз на Бермуды. Там не так жарко; воздух там всегда прохладен и свеж.
– Он почти пришел, папа.
– Нет! – кричу я, срывая голос. Я вижу, как кривится лицо Бонни, и прижимаю ее к себе, пока она не собралась плакать. Клянусь, я бы никогда не довел моих детей до слез. Я хороший отец. Я очень горжусь нашей семьей.
Что-то прикасается к моему плечу, и я вздрагиваю всем телом. Оглядываюсь и вижу лицо Сандры. Совсем близко. Она говорит:
– Милый! Ты знаешь нужное слово, правда?
– Правильное слово? Какое еще правильное слово?
– Ты знаешь, – говорит она, а колокольчики морожника, кажется, сейчас сведут меня с ума. Она протягивает руку к моим буквам. Тонкие пальцы выбирают то, что она ищет, и выставляют на доску. – Вот, – удовлетворенно произносит она. – Вот правильное слово.
Слово, которое сложила моя жена, – «радиация».
Я поражен. Глаза мои – как яйца в кипящем черепе. И– прекрати! Прекрати! Прекрати!
« Ванильное! Шоколадное! Земляничное!» – Нет, – говорю я. – Ни в коем случае. Это слово никуда не годится.
Колокольчики стихли. Морожник стоит у моей двери, но слова произносит другие. Он говорит:
– Внимание! Внимание! Выносите ваших покойников!
– Выносите ваших покойников, – говорит мне Сандра.
– Выносите ваших покойников, – шепчет Джефф. А Бонни наклоняется и целует меня в щеку и произносит своим нежным тоненьким голоском, напоминающим мяуканье котенка:
– Папа, нас пора выносить.
– Нет. – Я крепко обнимаю ее и прижимаю к себе. Тельце похоже на пучок сухих прутиков. – Нет.. Мы все это время пробыли вместе. И мы вместе останемся здесь. Прямо здесь. В нашем собственном доме. Здесь нет никакой радиации. Бомбы упали очень далеко отсюда. Нет! Мы живы и здоровы, и с нами будет все в порядке, если мы останемся…
– Следи за ним, – говорит кто-то. – Он выронил. Я смотрю на сетчатую дверь. За ней стоят двое в белой униформе; они в белых перчатках, на лицах – противогазы. Они похожи на монстров, и я протягиваю руку за пистолетом.
– Уходите! – говорю я, обнимая одной рукой Бонни. – Проваливайте отсюда к чертово матери!
Они растворяются в, темноте, но я знаю, что они не ушли. О нет! Они, хитры, как эти крысы.
– Сэр! – говорит один из них. – Это не безопасно, сэр! Вы должны вынести своих покойников. Они сошли с ума! После всех этих проклятых бомб, сброшенных на Нью-Йорк, Чикаго, Даллас, Атланту, Майами, Хьюстон и прочие и прочие и прочие, все сошли с ума! Даже на моей родной улице, в моем родном городе, где прошло мое солнечное детство и где я в сумерках, зажимая в кулачке четвертак, целый квартал бежал, догоняя морожника! О Боже, что же стало с людьми?
– Они пахнут, сэр, – продолжает этот сумасшедший. – Жара… Они скоро превратятся… – Он молчит, не зная, чем закончить свою ложь. – Пожалуйста, сэр, разрешите нам вынести их. Мы положим их в морозильную камеру и перевезем в…
– Клянусь Богом, я вышибу вам мозги! – предупреждаю я. И я не шучу.
Но они не уходят, не уходят, не уходят – не уходят!
– Сэр, похоже, у вас тоже высокая доза. Мы можем доставить вас в радиационный центр. Только отложите оружие, давайте поговорим, хорошо? Запах привлекает крыс. Они бегают по всему двору и…
Я стреляю в него. Один, два, три раза. Подонок! Грязный, лживый, сумасшедший подонок! Надеюсь, я убил его, потому что никто не собирается отнимать у меня мою жену и моих детей. Это все-таки еще Америка, слава Богу!
Что-то слабо шевельнулось у меня под рукой. Послышался тихий звук, словно шипение вытекающего из оболочки воздуха. Я опустил взгляд. Бонни. Бонни. О дорогая… моя милая маленькая де…
На какое-то время я решил, что схожу с ума. Два тела, которые… больше не похожи на человеческие, лежат рядом с доской для «скрэббла». Повсюду – дохлые крысы. На белесом экране телевизора – рябь и вспышки электростатических разрядов. Но в голове моей по-прежнему звучит механический смех. Громкий смех! Мне так кажется. Громче! Еще громче! Пусть лопнет твоя голова от этого смеха – и СМЕЙСЯ!
У меня под рукой… Я не знаю. Что это? На нем – одежда. Но оно… течет…
Два монстра в белом вламываются в дом. Они вырывают у меня из рук Бонни, но пистолет еще у меня. Я, убью их, но один из них толкает меня. Кажется, я наступаю на что-то хрупкое, а потом…
О, я пошел спать: Голова в крови, я пошел спать, и мне приснилось лето – настоящее, какое и должно быть, когда ты можешь поднять голову и увидеть луну и свет во всех окнах, а по утрам птицы поют на ветвях деревьев, а цикады звенят, как арфы.
Я стою. На углу телевизора – кровь. Я разбил голову. Но изображение лучше, чем было, и смех – оглушителен.
Моей жены и детей нет. Да. Теперь я это ясно вижу. Монстры в белом забрали мою семью. Но мой пистолет еще у меня. Я держу его в руке. Уверен, им не удалось отнять его. У меня очень сильные руки – для моих лет.
Я выбегаю на улицу – в жаркую темень, где над самой землей стелется пар, а дома стоят как мавзолеи. Под ногами у меня что-то пищит и шевелится, и я отшвыриваю эту гадость, чтобы они не покусали меня за ноги.
В пистолете у меня еще есть патроны, но я не собираюсь их тратить на крыс. О нет! Я человек нерасточительный!
Я прислушиваюсь. Я слегка наклоняю голову набок и пытаюсь услышать – сквозь смех.
И я слышу, довольно далеко – может, на углу Виндзор-стрит, или у Вернон-Секл, а может, уже на холме, на Хайтауэр-Лейн.
Динь-динь-динь!
Морожник идет!
Мне знаком этот звук. Мне очень, Лень хорошо он знаком.
Моя жена и дети – со мной. Дома. Смотрят телевизор и играют в «скрэббл». Разговаривают о путешествиях, в которые мы отправимся. Мечтают о будущем. Развлекаются, как полагается в нормальных семьях. Я не позволю отнять у меня мою семью. О нет!