Чтение онлайн

Изюмов представляет себе широкую могучую спину синоптика. Хорошо иметь такую спину, хорошо быть опытным и сильным, как Фонарев. Скверно, что на такого парня набросился. Да еще из-за пустяков. Но это забудется. А может, и нет. Черт с ним, там видно будет. Сейчас важно другое.

Вдруг почти над самым ухом Изюмов слышит тонкое пение скрипки - что за чертовщина! Он останавливается, внимательно прислушивается - голос скрипки сменяется протяжным звоном. Откуда это, что за наваждение? Валька протягивает руку в темноту и нащупывает нечто тяжелое и твердое. Да это же подвешенный у входа в кают-компанию обрубок рельса. Вот как жалуется на свою судьбу промерзший на бешеном ветру металл! Значит, не сбился, вышел к кают-компании. Теперь в самый раз взять резко вправо, и скоро, совсем скоро будет метеоплощадка.

Когда Изюмов натыкается на первый прибор на метеоплощадке, он готов обнять его на радостях. Теперь все, что творится вокруг, не кажется ему страшным. Только вот Фонарева тут нет. Может быть, вернулся, а возможно, бродит поблизости. Изюмов поворачивается спиной к ветру, садится прямо в снег и соображает, что ему теперь делать. После некоторого раздумья оттягивает от лица шарф в ледяной корке и кричит:

– Толя-а-а!

Но вьюга тут же подхватывает это короткое слово, безжалостно мнет его и тушит так быстро, что Изюмову становится ясно: кричать бесполезно.

Отдохнув немного, он поднимается, падает - ноги как-то вдруг одеревенели, да и сил, видимо, поубавилось, - снова поднимается, еще некоторое время кружит возле приборов и, наконец, понимает, что надо пускаться в обратный путь.

Обратно идти еще тяжелее. И спина вдруг похолодела, по ней прокатывается липкая, неприятная струя. Шарф оттянут и не так хорошо защищает лицо.

То и дело на пути попадаются, словно откуда-то нарочно бросаются под ноги, высокие сугробы, и на них приходится карабкаться, как на гору. Все чаще и чаще Изюмов присаживается отдохнуть.

Сначала Валька подбадривает себя: ничего, домой - не из дому. Он барахтается в снегу уже порядочное время, а до поселка никак не может добраться. И огней не видно. Тут он снова вспоминает о несчастной поварихе, которую закружила и уволокла такая же пурга. Где она теперь, повариха? Неужели ее так и не отыскали? Как же это может быть, чтобы человек бесследно пропал и его нельзя было найти? А что в этом удивительного, ведь Арктика.

"Без вести пропавший в Арктике" - таких бумаг, наверное, никто еще не получал. А почему? Здесь и такое случается. И даже запросто...

Изюмов сидит в снегу, его заносит метель, но ему почему-то хорошо, даже приятно. Да, приятно... И вдруг, поняв, как страшно все, что происходит с ним, и ужаснувшись, он отчаянным рывком заставляет себя подняться. Сделать это очень трудно, он покачивается, а оторвать тела не может, словно цепкая рука удерживает его в проклятом сугробе. Но он дергается еще и еще раз и с неожиданной легкостью оказывается на ногах, будто кто его выволок из сугроба.

И лишь когда в самое лицо начинает светить радужный пучок света, Изюмов понимает, что ему и в самом деле помогли подняться.

– Ты?..
– доносится до него глухой голос Фонарева.
– Живой?!

Валька пытается улыбнуться. Но пучок света мгновенно исчезает, и ему снова становится страшно, что все это лишь привиделось, что никого рядом нет... Он начинает отчаянно торопиться, карабкаться в вязком снегу.

– Да подожди ты, - кричит ему в самое лицо Фонарев, - сейчас...

На этот раз до Изюмова доходит, что он не один, что гибель ему не грозит, и от этого все его существо внезапно охватывает слабость. Он снова в изнеможении опускается на снег, но Фонарев поднимает его резким рывком и спрашивает:

– Ногами работать можешь?..

...Временами Изюмову кажется, что они бредут не туда, куда следует, потому что им не попадаются ни дома, ни освещенные окна, вокруг только хороводит вьюга, опутывающая их бесконечной белой пряжей. И ни порвать эту пряжу, ни выбраться из надоедливого клубка никак не удается.

И когда они наконец оказываются в своем домике, Изюмов не сразу это понимает.

– Замерз, что ли?
– тормошит его улыбающийся Фонарев. Он уже успел раздеться, на нем даже куртка расстегнута, из-под нее выглядывает коричневый свитер.

– Нет, - слабо улыбается Изюмов и, тяжело дыша, начинает неловко расстегивать робу.

Фонарев помогает ему раздеться, тянет к печке, в которой по-прежнему бушует огонь, и они оба опускаются на лавку.

– Дощечка твоя... в кармане у меня...

– Ладно, - успокаивает его Фонарев.

– А записи?
– превозмогая сонливость, запинаясь спрашивает обессиленный Изюмов.

– Порядок, у меня запасная в кармане.

Валька ничего не слышит, он плотнее приваливается к плечу товарища и засыпает.

1980 г.