Чтение онлайн

Сержант оттянул защелку замка и отъехал на пару шагов назад. Он хотел дать жертве возможность войти, заманивал ее в ловушку по всем правилам охоты. Ему совсем не нужен был труп на лестнице. Тот, с кем он будет гнить на брудершафт, должен лежать внутри и никому не попадаться на глаза раньше, чем черви получат свое…

Дверь медленно, со скрипом распахнулась. Сержант почувствовал себя так, словно у него в башке взорвалась сигнальная ракета. Слепящая, неописуемая, парализующая ярость. Окаменевшее неистовство. Бешенство, застигнутое врасплох… В течение какого-то времени он не мог даже дышать.

На пороге стоял полковник. ЕГО командир. Что называется, старый боевой товарищ. Гладко выбритый, в отлично сидящем кителе, отягощенном планками наград. Благоухающий дорогим одеколоном. Олицетворяющий власть, победу, успех в жизни, бычье здоровье. Излучающий почти неуловимую иронию. О да, этот ублюдок имел право посмеиваться надо всеми и надо всем, он завоевал это право, вырвал его зубами, выцарапал вместе с глазами ослепшей Справедливости!..

– Вольно, сержант! – небрежно ПОШУТИЛ полковник и вошел в конуру. Один. Без оружия. И закрыл за собой дверь. Он вел себя так, словно они расстались пару часов назад и сержант все еще был ему что-то должен.

А сержант плохо соображал. Его рука онемела, сжимая за спиной рукоять пистолета. Убить! Убить это животное сейчас! Уничтожить гадину!..

Ему удалось сдержаться только ценой невероятного насилия над собой. Убить полковника – мало. Ведь этот гондон и сам-то не слишком дорожил своей жизнью. Сколько раз на глазах сержанта он вставал в полный рост под кинжальным огнем противника – вставал с сигаретой в зубах, демонстрируя презрение к жизни, смерти, врагу и собственным солдатам, – а потом вынимал сигарету изо рта и орал: «Что, усрались, сопляки?! Вперед, мать вашу! Вперед, трусливые уроды!»

И они шли вперед. И убивали других сопляков. И гибли сами. И умирали в мучениях. За что? Да ни за что! Просто потому, что этот неуязвимый полубог-полузверь, насмехаясь, посылал их на смерть. Но гибель каждого влекла за собой вереницу других смертей или медленное угасание тех, кто их любил.

И матери рыдали в тысячах километров от безвестных мест, где сложили головы их сыновья, и умирали от тоски. И девушки отдавались другим, более удачливым, более умным. Хитрожопым пронырам, богатеньким папенькиным сынкам. И дети павших солдат становились нищими сиротами. И несчастные вдовы опускались на самое дно…

Вся эта страна по-прежнему принадлежала свиньям, еще больше разжиревшим на войне и поставках оружия. Свиньи не имели национальности. Они одинаково жадно пожирали любой корм, из любой кормушки. А может быть, солдаты сражались за тех паскуд, которые называли себя «цветом нации» и на этом основании отсиживались в бункерах, в почти полной безопасности? Или, может быть, они защищали свою собственность и свободу? Но у них и так не было ни свободы, ни сколько-нибудь заметной собственности! Большинство из них не могло рассчитывать даже на приличную работу. Как это ни горько, приходилось признавать, что солдаты погибали напрасно…

Сержант понял, что глаза могут выдать его. Не лицо, нет. Эта чужая маска давно ничего не выражала, превратившись в застывшее желе, в котором военный хирург наспех вырезал человекоподобные черты и рваную щель рта.

Хирург отлично умел извлекать пули, перепиливать раздробленные кости и отрезать пораженные гангреной конечности, но он не имел понятия о пластической хирургии. Поэтому результат получился соответствующим. Подобной физиономии позавидовали бы дешевые загримированные монстры из фильмов ужасов. Но глаза… Сержант подумал, что его зрачки вот-вот выскочат и полетят в полковника, словно две свинцовые дробинки. Чтобы не поддаться искушению, он выпустил из руки пистолет.

Нет, нельзя убивать сейчас. Сначала надо лишить подонка всего, чего лишился сержант, всех радостей жизни, всех утех и наслаждений. Любимой женщины, детей, самой возможности плодить этих чертовых детей, дома, работы, друзей, неба над головой, ног, рук, лица, покоя. Всего! И только тогда…

Но еще одна мелочь остановила сержанта. Вернее, две. Машина и водитель. Снаружи почти наверняка ждал водитель. Даже если полковник приехал один, то его машина слишком заметна в этом забытом богом районе и рано или поздно привлечет к себе чье-нибудь внимание.

От внезапной страшной мысли у сержанта заледенели кишки, которые были на пару метров короче, чем у НОРМАЛЬНЫХ людей (тот самый штык укоротил их одной ледяной зимней ночью). А не поддался ли он на очередной подлый обман, не дал ли завлечь себя в новую игру под названием «охота на двуногого»? Вот и тоска ослабила бульдожью хватку, которой держала его за горло столько лет! Что же дальше? Убийственное разочарование? Уж он-то постарается, чтобы оно действительно стало УБИЙСТВЕННЫМ!

– Что надо? – прохрипел сержант голосом, которого сам не узнал.

– Для начала здравствуй, сынок! Позволь тебя обнять.

Сержант не думал, что дойдет до ЭТОГО. Правда, не думал. Это было за гранью представимого. Но старый мерзавец нагнулся, потянулся к нему, длинные сильные руки обхватили искалеченный торс…

Охреневший сержант подавился ругательствами. Одновременно ему хотелось смеяться. Но он был слишком слаб даже для истерики. Не иначе, полковник решил разыграть какую-то паршивую, гнилую, лицемерную, ублюдочную, издевательскую комедию с целью окончательно сжечь его плавящиеся мозги!

Впрочем, полковник был серьезен. Если бы он СЕЙЧАС улыбнулся, сержант разрядил бы в него пушку, несмотря ни на что. То же самое случилось бы, если бы лицо полковника скривилось от дурного запаха или вполне объяснимого отвращения.

Но ничего подобного. Полковник вцепился в него взглядом, выражавшим лишь необъяснимый интерес. Он будто прощупывал дальномером высоту, напичканную укреплениями, которую ему предстояло взять с ротой никуда не годных желторотых «засранцев». И чувствовалось, что он ее возьмет. Любой ценой, даже если придется отправить всю сотню засранцев в ад! А сам, конечно, останется жив.