Чтение онлайн

— Собираться надобно! — вздыхает Карл.

— Куда это, на ночь глядя? — дивится Яков.

— Во дворец! Кто первым туда прибудет — тому и вера, тот и хорош! Пока сберемся да приедем, там уж ясно будет, кто над кем верх взял. Коли усидел Государь — поклон ему отобьем, чай шея не переломится. А коли низвергли его, пред новой правительницей ране других повинимся да на верность ей присягнем!

А ежели здесь остаться — так беды не миновать!..

Не узнать Карла — осторожен с годами стал. Как матушку Елизавету Петровну на царство сажал — сам черт ему был не брат, никого и ничего не боялся, первым солдат за собой увлекая! Да только тогда он всего лишь унтером был, у коего за душой, окромя ран да наград, и нет ничего, а ныне — хранитель Рентереи!

Охает Карл да причитает, платье надевая, с испугу руками в рукава не попадая. Кричит:

— Ты вот что, Яков! Ты сейчас же в мастерскую беги да украшения собери, из тех, что побогаче, негоже во дворец с пустыми руками являться!.. Да не скупись, коль примут их, так сторицей они окупятся!

Ушел Яков.

А Карл все не успокоится, все в платье путается да думает-гадает, как быть ему. Сам себя пугает, да сам же и успокаивает:

— Ничего, как-нибудь — Бог милостив!..

И то сказать, на него лишь, на Господа, уповать остается.

Карлу... Ас ним и Руси всей...

— ...Номер две тысячи тридцать три... Золотые часы — здоровые, почитай, фунт весу, луковицей, фирмы Павла Буре.

Хороши часы, что и говорить...

Застучал «Ундервуд», вколачивая в серую бумагу синие буквы и цифры.

— Теперича номер две тысячи тридцать четыре. Канделябр, кажись, весь серебряный, потому как тяжелющий, в виде голой бабы, коя самую свою срамотищу ладошкой прикрывает.

Прыснули барышни-машинистки.

Хмыкнул Валериан Христофорович.

Да и Мишель тоже, не сдержавшись, улыбнулся.

— Чего вы? — обиделся Паша-кочегар.

— Не баба то.

— А кто ж тогда, коли не баба?

— Древнегреческая богиня любви и красоты Афродита, — ответил Мишель.

Паша-кочегар повертел в руках канделябр:

— Ну, не знаю. Тока я в Греции тоже бывал, когда в десятом году на броненосце «Мстислав» в их Средиземноморское море ходил, так не видал, чтобы там кто голяком ходил!

Привязал к канделябру бумажную бирку, поставил на полку.

— Номер две тысячи тридцать пять...

«Инвентарные номера» с первого по две тысячи тридцать пятый включительно были изъяты сотрудниками Чрезвычайной Экспертной комиссии не далее как сегодня утром в домах по улице Пятницкой. Квартиры, брошенные «сбежавшими за границу буржуями», значились в обходном списке — две были разграблены начисто, а вот в других, что были вскрыты с помощью дворников, сыскалось множество ценных вещей, кои теперь пересчитывались и включались в опись.

— Номер две тысячи тридцать...

В комнату сунулась всклокоченная голова.

— Товарищ Фирфанцев — есть тута такой?

— Есть! — привычно уже откликаясь на слово «товарищ», крикнул Мишель.

— Вас к себе Алексей Максимович немедля требуют!

Ну вот, с одной стороны, «товарищ», с другой — старорежимное «требуют». Ладно хоть без "с", хоть не требуют-с...

Мишель встал, по прежней, еще военной привычке одергивая гражданский пиджак.

Валериан Христофорович с тревогой глянул на него.

Вызов к начальству и всегда-то, а в нынешние революционные времена тем паче, мог сулить что угодно.

— Продолжайте опись, — распорядился Мишель, выходя. И уже закрывая дверь, услышал возмущенный голос Паши-кочегара:

— Глянь-ка, а у этой бабы каменной, видать, как грузили, руки по самые плечи обломали.

И тут же дружный хохот:

— Какая же это баба, это, сударь, — Венера Милосская...

Мишель взбежал на второй этаж. Экспортный фонд был небольшой — меньше сотни работников. Встал пред дверью, на которой была укреплена табличка «Пешков». Постучал.

— Вхо-одите, коли пришли! — пробасили из-за двери. Мишель вошел.

За столом, заваленным папками, сидел глава Чрезвычайной Экспертной Комиссии Алексей Максимович Пешков. Великий пролетарский писатель.

— А!.. Мишель Алексеевич!.. Милости про-ошу! О-очень, о-ченьрад!

Встал навстречу, пожал протянутую руку:

— Что же ныне составил ваш улов?

Будто про рыбалку спросил.

— Как обычно — золото, бриллианты, картины, — ответил Мишель.

— Это хо-орошо-о! — проокал Горький. — Про-летариату теперь требуется мно-го зо-лота.

Указал на стул. Мишель сел.

— Я ведь во-от по-чему вас по-звал, — сказал Алексей Максимович, пододвигая к себе телефон и крутя ручку. — Барышня?.. Барышня?.. Co-едините меня с Ч К.

Мишель настороженно замер.

Судя по всему, ответил внутренний коммутатор.

— Дайте два девятнадцать! — попросил Горький.

И, прикрыв мембрану ладонью, прошептал:

— Уж не по-онимаю, зачем вы им могли понадобиться...

Оторвал ладонь.

— Феликс Эдмундович... до-ро-гой вы мо-й чело-век!..

Глянул с прищуром на Мишеля:

— Ну как же, как же, во-т он, здесь, про-тив меня сидит.

Протянул трубку, шепнул:

— Дзержинский!

Мишель, чувствуя, как у него холодеет в груди, перехватил трубку, прижал ее к уху:

— Слушаю.

— Товарищ Фирфанцев?

— Так точно! — отчего-то по-военному ответил Мишель.

— Зайдите, пожалуйста, в ВЧК, в комнату семнадцать. Нет, не на Лубянку, на Лубянке вам лучше не появляться.

И Дзержинский назвал адрес...