Чтение онлайн

— Но во всяком случае, — добавила Мари, — иногда кто-нибудь из нас мог бы выступить с чем-то неожиданным, что совершенно не вписывается в беседу, выходит за все рамки и заставляет тебя прислушаться к чужим словам. С чем-то иррациональным, ну, ты знаешь…

— Да, знаю. Но не думай, что крупный режиссер чужд иррациональности: он пользуется ею целеустремленно, для него это — неотъемлемая часть целого, понимаешь? Его собственная идея! Он точно знает, что делает.

— Но у него было на это время, Мари. Мы же не всегда успеваем подумать!

— Возможно, я не продумала до конца… Юнна, твои фильмы — фантастические, они великолепны. Но если вдаваться в их детали и подробности, как это делаем мы, не будет ли это чуточку опасно?

— Что ты имеешь в виду под словом «опасно»?

— Не преуменьшит ли это что-нибудь другое?

— Нет! Наидостойнейшие фильмы не преуменьшают, они не ограничивают, напротив, они открывают новые возможности мышления, новый взгляд на вещи. Они заставляют подтянуться, отбросить твою полунебрежную привычку жить по-старому, и болтать, и терять время, и силу, и желание. Поверь мне, фильмы учат нас невероятно многому. И отражают истинную картину бытия.

Мари засмеялась:

— Быть может, истинную картину нашей полунебрежной жизни? Мы могли бы научиться более интеллигентной и декоративной небрежности, а, как по-твоему?..

— Не будь смешной. Ты прекрасно знаешь…

Мари прервала ее:

— А если видео — своего рода Бог воспитывающий, не опасно ли было бы пытаться жить по законам своих богов и все время ощущать, что терпишь поражение? И все, что созидаешь, каким-то образом ошибочно…

Зазвонил телефон, и Юнна сняла трубку, чтобы ответить. Она долго слушала, а потом сказала:

— Подожди немного, я дам тебе номер его телефона. Успокойся, это всего один момент.

Мари услыхала, как она заканчивает беседу, совсем коротко:

— Звони снова, если понадобится. Привет!

— Что случилось? — спросила Мари.

— Это снова Альма. Кошка выпрыгнула из окна. Она пыталась поймать голубя.

— Не может быть. Их Муссе! Не понимаю, ты каким-то образом была с ней так лаконична…

— Я дала ей номер ветеринара, — ответила Юнна. Когда случается несчастье, надо быть краткими деловитым. Ты что-то хотела сказать, о том, что ошибочно?..

— Не сейчас! — нетерпеливо воскликнула Мари. — Подумать только! Их Муссе! Юнна, я собираюсь пойти и лечь спать.

— Нет, — возразила Юнна. — Нам надо подождать. Может случиться, она позвонит снова и будет нуждаться в утешении. Тогда придется ответить тебе, и ты сможешь говорить достаточно долго. Мы делим все по справедливости, ты знаешь.

Она прикрыла экран телевизора серебристой салфеткой, чтобы защитить его от пыли и утреннего солнца, и закурила последнюю в этот день сигарету.

Снег выпал рано, метель, сопровождаемая резким ветром, завыла уже в конце ноября. Мари отправилась на железнодорожную станцию — встретить Владислава Лениевича. Его поездка из Лодзи via [7] Ленинград готовилась месяцами; без конца возобновлялись ходатайства, рекомендательные письма, выяснения обстоятельств, медленно просачивавшиеся все дальше и дальше сквозь бесчисленное множество недоверчивых инстанций. Письма к Мари становились все более и более взволнованными. «Я доведен до отчаяния. Разве они, эти кретины, не понимают, разве не осмысливают, кого они задерживают… — того, кого называли Маэстро Марионеток! Однако, моя дорогая незнакомая подруга, мы приближаемся друг к другу, мы, несмотря на все, встретимся, чтобы свободно поговорить о величайшей внутренней сущности Искусства. Не забывайте мой опознавательный знак — красная гвоздика в петлице! Au revoir [8] ».

И вот поезд прибыл. И одним из первых, кто вышел из вагона, был он, Владислав Лениевич, высокий и худой, в невероятно широком черном пальто, без шляпы — его седые волосы развевались на ветру. Даже и безо всякой гвоздики Мари бы поняла, что это — Владислав, такая абсолютно редкая чужеземная птица. Но она была поражена тем, как он стар, по-настоящему стар. Ведь все письма Владислава, казалось, были написаны с юношеской страстью, изобиловали преувеличенно-восторженными эпитетами. А также эта роковая склонность обижаться на что-то ею написанное или, наоборот, опущенное в письме. Он мог говорить о «тоне» ее письма. Тон Мари, по его словам был не искренен — и она якобы не уделяла их общей работе все свое внимание. Каждое недоразумение необходимо было разъяснить, детально проанализировать, между ними все должно было быть ясно и чисто, как кристалл! Все эти письма, падавшие на пол ее прихожей, ее имя и адрес, написанные большими и размашистыми буквами по всему конверту…

— Владислав! — закричала она. — Вы приехали, наконец-то вы здесь!

Он шел по перрону длинными упругими шагами, затем поставил на перрон свою сумку, очень осторожно, и упал перед Мари на колени, прямо в снег. Такое старое лицо, страшно сплошь изборожденное морщинами, с огромным выдающимся вперед носом. И совершенно ошеломляюще — эти громадные темные глаза, ни на йоту, казалось, не утратившие блеска юности…

— Владислав, — сказала Мари, — мой дорогой друг, прошу вас, встаньте!

Он открыл коробку и высыпал оттуда охапку красных гвоздик к ее ногам. Ветер погнал цветы по перрону, и Мари наклонилась, чтоб их собрать.

— Нет, — сказал Владислав, — пускай! Они должны остаться здесь, как дань финской легенде [9] и как доказательство того, что Владислав Дениевич проходил здесь.

Он поднялся с колен, взял сумку и предложил ей руку.

— Извините, — сказала одна из пассажирок, любезная женщина в шапке из лисьего меха, — извините меня, но не оставите же вы здесь в снегу все эти прекрасные гвоздики?

— Право, не знаю, — ответила Мари, явно смущенная. — Очень мило с вашей стороны… Но, думаю, нам пора идти…

Мари открыла дверь своей квартиры.

— Добро пожаловать, — сказала она.

Владислав поставил сумку, по-прежнему очень осторожно. Казалось, его совершенно не заинтересовала комната, в которую он вошел, он едва осмотрелся по сторонам. И не захотел снять с себя длинное черное пальто.

— Минутку, мне надо позвонить в посольство.

Беседа была недолгой, но очень резкой. Мари уловила в голосе Владислава его разочарование, а на лице его — прежде чем он положил трубку — выражение высокомерного презрения.