Леша

Кто хоть когда-нибудь был маленьким, помнит, как это прекрасно, когда рядом есть не только сверстник, но и старший, тем не менее по-человечески относящийся к тебе сосед. Не какой-нибудь маменькин сынок, что совершенно обесценивало бы его примерные качества, – напротив, человек известный и могущественный.

Леша был старше меня на шесть лет. Честно говоря, кому не случалось в жизни, даже не желая того, мимоходом, обидеть, унизить младшего и слабейшего! Леша принадлежал к числу редких натур, обладающих врожденным чувством справедливости. Он ни разу не щелкнул никого из нас, мелюзги, по затылку, не отогнал, не обозвал.

А между тем слава его была велика.

Он был вратарем заводской детской команды. Вижу его, высокого, гибкого, в желтом свитере и черных перчатках. Почему-то особенно ярко запомнилось, как он ставил мяч на угол вратарской и, повернувшись для разбега, поднимал руку, – мне был тогда непонятен смысл этого жеста. Но именно с него я невольно стал замечать, кто как выбивает: один, согнувшись, прямо из-под ладони пасует защитнику, другой отходит в сторону, сразу давая выбивать беку, третий пятится в ворота, а потом сам резко бьет в поле. А самый знаменитый в моем детстве вратарь, поставив мяч, шел к штанге, обязательно поплевывая для чего-то в перчатки, затем поворачивался лицом к полю, ударял носком правой бутсы в землю и лишь тогда выбивал.

Это – с земли, но и с рук выбивали по-разному, однако не так далеко, как теперь, отчасти, вероятно, потому, что не выходили к линии штрафной площадки, а били с вратарской.

Благодаря Леше я и пристрастился к футболу; подражая ему, мечтал сделаться настоящим вратарем, но однажды утром забрел с ребятами на городской стадион, приблизился к воротам и ужаснулся их ширине – можно было играть вдоль ворот, от штанги к штанге.

Когда я пошел в школу, Леша уже учился в седьмом. Разумеется, и здесь он был знаменитостью.

Я был достаточно самостоятелен, во дворе и на улице чувствовал себя вполне свободно, но школа меня ошеломила, это был совсем другой мир, я растерялся, потонул в нем, пока не опомнился, не пришел в себя, не выплыл. Подобное ощущение я испытал через много лет – в армии.

Иногда я подгадывал, чтобы выйти из дому вместе с Лешей, но он сразу уходил вперед – для закалки бежал к школе бегом по нашим тихим переулочкам, вдоль дощатых замшелых заборов, а я, далеко отстав, плелся со своим портфелишком.

Как-то раз, пасмурным утром, еще не совсем проснувшись, я тащился по безлюдному узкому переулку с глухими заборами и заметил происходящее, лишь когда меня толкнули и сказали: «Обожди!»

На дороге стоял Рыжий с двумя приближенными. Это был действительно рыжий, густо заляпанный веснушками, довольно хилого вида малый из третьего класса. Я уже знал, что он всесилен и связываться с ним не стоит.

Неизвестный мне кудрявый мальчик, уже пропущенный через эту заставу, с полными слез глазами подбирал с грязной земли тетради. На очереди был мой одноклассник Славик, беленький, аккуратный. Я сделал попытку пройти, но один из свиты оттолкнул меня к забору.

Славик с живейшей готовностью, глядя на Рыжего преданно, почти радостно, сам скинул с плеч и раскрыл ранец. Рыжий задумчиво повертел на пальце целлулоидовый угольник и, видимо решив, что пропажа такой ценной вещи может встревожить родителей Славика и побудить их к активному расследованию, сунул его обратно. Зато он ловко распаковал завернутые в вощеную бумагу два пышных ломтя булки с яблочным повидлом между ними, разъединил их, один зажал в зубах, пачкая щеки, а другой, кое-как замотав, бросил обратно в ранец. Он отпустил гордо сияющего Славика, обложив его постоянною данью: повелел половину домашних гостинцев ежедневно передавать ему, Рыжему.

Дело в том, что время тогда было голодное: карточки, – не военные, конечно, а те, что были раньше, – отменили их еще через год.

Теперь они взялись за меня. Рыжий уверенно, как к своему, потянулся к моему портфелю, но я, прижавшись спиной к забору, крепко держал за дужку, не отдавал. Он, несколько как бы удивившись, замахнулся на меня и, когда я отстранил голову, неожиданно ударил меня ногой и попал в колено.

И, возмущенный его подлостью, ничуть не думая о последствиях, я резко выбросил вперед левую руку и прямым ударом, острыми костяшками, сам дивясь, как это ловко у меня получилось, дал ему по носу. Я даже испугался, но еще сильнее было пронзительно-радостное чувство: постоял за себя.

Рыжий зажал лицо ладонями, отвернулся, подождал несколько секунд и, нагнувшись, высморкался.

Потом они втроем бросились на меня.

Я стоял спиной к забору, это мне помогало, иначе они сразу сбили бы меня с ног. Но и так я не продержался бы больше минуты.

Меня спас сильный и властный окрик:

– Ну, вы, сладили? Отставить!

По проулку шагал рослый красноармеец в фуражке с малиновым кантом и даже с винтовкой на ремне, – над ней, тревожа синеватым отливом, торчал тонкий изящный штык.

Они отступились и быстро пошли к школе, я беспрепятственно – за ними.

На первом уроке меня колотило возбуждение, я ничего не понимал и не слышал и даже получил «неуд», впрочем, тоже почти не заметив этого. При звонках на перемену я уже не первым выбегал в коридор, внимательно осматривался, ожидая нападения, но меня никто не трогал, и я постепенно успокоился.

В большую перемену был обед: учительница раздавала ломтики черного хлеба, из принесенного в класс бачка разливала по алюминиевым мискам вкусный гороховый суп. За наклонными партами есть было неудобно, но мы не жаловались. Я уже доедал, придерживая легкую миску, когда в класс прошмыгнул один мой знакомец, исключительно ценный человек: он всегда все знал, кроме разве заданного урока.

– Тебя ждать сегодня будут, – прошелестел он мне в ухо и тут же исчез.

И радость моя померкла.

Теперь я сидел погруженный в уныние, с тоской размышляя о том, что меня ожидает, почти уже безразличный к собственной судьбе. И вдруг меня осенило, я едва не вскочил, хлопнув крышкой, и еле-еле дождался звонка. Не понимаю, как я сразу не догадался!

Сквозь привычное бурление и гвалт коридора я добрался до лестницы и не без робости поднялся на второй этаж. Нельзя сказать, чтобы здесь было тихо, но сразу чувствовалось, что это мир аристократов. Здесь учились старшие – пятые, шестые и даже – седьмые! На лицах этой касты лежала высокая печать значительности и достоинства.