Шрифт:
Глава 1
Убийство — часть их жизни. Едва заметное дуновение — движение. Они, как и все ночные охотники, передвигаются стремительно. Быстро осмотреться, втянуть в себя воздух, почувствовать тонкий, едва уловимый запах жертвы; он у каждой разный: от кого-то пахнет молоком, от кого-то — дешевым спиртным. Девушки часто благоухают розами: они любят душиться розовой водой. Он не любил розовой воды: она портила обоняние, мешала ощутить тепло струящейся под покровом кожи крови — такой приятной, солоноватой на вкус.
Вот она, беспечная жертва — заблудившийся охотник или неосторожная парочка, предавшаяся любви на лоне природы. Он слышит их шумное дыхание, неровное биение их сердец.
Тень мелькает от дерева к дереву.
Вам бы насторожиться, голубки, оторваться на время от жарких тел друг друга и прислушаться. Хотя, что вы можете услышать, ведь он ступает неслышно, разве что чуткий слух косули различит его поступь. Но вы так заняты собой, что ничего не замечаете.
Ночь — его любимое шелковое покрывало, в которое он обертывается каждый раз, когда голод берет за горло. Охотиться днем запрещает закон, но ночью лес становится его территорией.
Жаркий блеск сосредоченных красно-коричневых глаз. Мышцы напрягаются, волна дрожи проходит от шейных позвонков до кончиков пальцев. Еще одно мгновение — и прыжок.
Убивать нужно быстро, нанося один единственный удар. Он никогда и не наносил больше, его жертвы умирали без предсмертного крика, едва соприкоснувшись с поцелуем вампира.
Эйдан любил, когда ему попадались парочки: тогда он мог поделиться с Ульрикой. Он привык, что она всегда была рядом, что их тени переплетались под покровом ночи, как потом их тела после сытного пиршества, прямо там, рядом с этими выпитыми до дна глупыми людишками.
Ульрика… Она была гибкой, как кошка, и во взгляде у нее было что-то кошачье, недаром она так ловко загоняла в ловушку целые купеческие караваны. С такой напарницей нечего было волноваться за завтрашний день, когда у них заканчивались запасы еды, Ульрика просто надевала свое белое платье и, поцеловав Эйдана, отправлялась на охоту. Помниться, он все время спрашивал, почему она выбрала маркий белый цвет, а Ульрика каждый раз с усмешкой отвечала:
— Потому что люди считают его цветом невинности.
И она выглядела невинной, будто непорочная незамужняя дева, в своем белом платье с газовым шарфиком на шее, стыдливо прикрывавшим грудь.
Ульрика заплетала волосы в две длинные косы и укладывала их на затылке, потом доставала из сундука дорогие кожаные ботинки (обычно она ходила босиком, ее ногам не страшны были царапины и занозы) и уходила в деревню.
Она любила рисковать, выбирала самое людное место, завязывала знакомство с каким-нибудь мужчиной, позволяла ему приволокнуться за собой, а потом в ночных сумерках звала прогуляться на сеновал, где вместо обещанной ласки дарила смертельный поцелуй.
Покончив с одним, Ульрика перебиралась на другой край деревни, и история повторялась, только на этот раз она разрешала ничего не подозревающей жертве снять со своей шеи платок и чмокнуть себя в щечку. Этого Ульрика не выпивала, а, до последней капли собрав кровь в стеклянный сосуд, относила возлюбленному.
Как же она умела обольщать, какой желанной казалась мужчинам, жаждавшим прикоснуться к ее плоти! Видели бы они ее, возвращающуюся домой по пустынным проселкам, с ботинками в одной руке и склянкой крови в другой, в забрызганном живительной алой влагой платье, с распущенными волосами цвета воронова крыла…
Ульрика умела быть кем угодно: наивной девственницей, опытной куртизанкой, смешливой озорной девчонкой, непреступной красавицей — лишь бы только мужчины пошли за ней. Возбудить желание — вот, что было ее главной задачей, вот на какой крючок она ловила своих жертв.
Но все же одной грани Ульрика не переступала — она никогда не позволяла «пище» притрагиваться к своему нагому телу. Стоило заигравшемуся мужчине в шутку или намерено засунуть руку ей за корсаж — как его настигал поцелуй смерти, за это она убивала, даже если не была голодна.
Ульрика иногда бывала в деревне и в часы мирной послеобеденной сытости, когда глаза ее утрачивали красноватый отлив, незаметный при свете свечей. Она питала слабость к мускусу и регулярно посещала торговца, снабжавшего ее этим товаром; взамен вампирша не трогала его и его семью.
Эйдан схватился за голову, сжал ее так, будто силился расколоть, разломить на части. Животный крик боли вырвался из его горла, и он ничком рухнул на траву рядом с Ульрикой. Она была в том же белом платье, в тех же серых кожаных ботинках, от нее так же пахло мускусом, те же ржавые пятна расплылись по истершейся от частых стирок ткани — но только у крови был другой запах, ее запах! Это не была кровь человека, это была кровь охотника, безжалостно убитого другим охотником. Ульрика не успела дойти до деревни — ее остановили три стрелы. Сразу три, будто одной было мало! Две в спину и одна в сердце, которое навсегда замолкло.
Ложь, что сердце вампира не может биться! Да, для простого смертного биение его едва различимо, но сердце истинного вампира, а не ожившего мертвеца, которому не спится в могиле, трепещет. Всего десяток ударов в минуту, но с какой надеждой иногда ждешь этих ударов! Как ждал их Эйдан, склонившись над безжизненным телом, но сердце Ульрики молчало.
Люди хотя бы могут поднести к губам друга зеркало — у него не было и этого. Было только отчаянье, тупое беспросветное отчаянье, которое вампир не мог выразить словами.
Когда он нашел ее, кожа Ульрики уже заиндевала, покрылась трупными пятнами — яд быстро расползался по телу. Возлюбленная лежала на боку, скрючившись, вытянув одну руку вперед. По-прежнему прекрасная, по-прежнему восхищавшая блеском своих волос — и отпугивавшая оскалом смерти, поцеловавшей ее побелевшие губы.
Кровь Ульрики блестела на примятой траве; он измазал ею лицо, растер ее по ладоням… Холодная кровь, остекленевшие глаза, остановившееся сердце.
В порыве надежды на чудо, вампир прильнул к губам Ульрики, попытавшись влить в нее частичку своих жизненных сил — но у заговоренных серебряных наконечников нет противоядия.