Чтение онлайн

И, не менее важно, говорил Бентам — и я снова с ним соглашаюсь — смертная казнь необратима. Нет способа исправить допущенную ошибку. Разумеется, что несчастье для казнённого, проистекающее из неправомерной казни, огромно. Более того, если общество казнит невинного человека, и этот факт впоследствии становится известным, когда, к примеру, ловят настоящего преступника, то каждый член общества испытывает — или, по крайней мере, должен испытывать — тяжёлое раскаяние по поводу ужасного деяния, сотворённого от имени всех нас. И тогда…

— Спасибо, сэр. Нам ясна идея. А каково ваше отношение к абортам? Если вы считаете, что необратимое наказание невиновного ослабляет общество, то, я уверена, присутствующие здесь мужчины и женщины, в свете того, что Верховный Суд недавно отменил решение по «Роу против Уэйда», будут счастливы услышать, что вы выступаете против абортов.

— Нет. Я являюсь их сторонником. — Я услышал, как один из присяжных с тихим шипением втянул в себя воздух, а другой, седобородый мужчина, покачал головой.

Белинда Диккерсон повернулась к своему столу, и её помощница достала из портфеля книгу и протянула ей — и, как любой писатель, я способен узнать написанную мною книгу практически с любого расстояния, даже когда её обложка повёрнута неудачно.

— Ваша честь, я хотела бы приобщить к делу этот экземпляр книги «Утилитаристская этика в повседневной жизни» за авторством текущего свидетеля, Джеймса К. Марчука.

Судья Кавасаки кивнул.

— Принимается как улика обвинения номер сто сорок семь.

— Спасибо, ваша честь. Для уточнения, сэр: вы — автор этой книги, верно?

— Да, я её написал.

— Как вы можете видеть, я отметила две страницы закладками. Не будете ли вы так любезны открыть книгу на первой из них и зачитать отмеченный абзац?

Такие закладки выпускаются разных цветов; я и сам ими постоянно пользуюсь. Она, без сомнения, намеренно выбрала красные; хотела натолкнуть присяжных на мысль о крови.

Я открыл первую из отмеченных страниц, тщательно водрузил на нос очки для чтения и прочитал:

— «В соответствии с утилитаристским учением нельзя предпочитать собственные желания и счастье желаниям и счастью других людей просто потому, что они ваши, однако в случае генетически дефективного плода, который, будучи рождён, проживёт несчастливую жизнь, полную страданий, прерывание беременности с очевидностью увеличит общую сумму мирового счастья, поскольку, как мы уже упоминали, имеется лишь два способа его увеличения. Первый, разумеется, состоит в том, чтобы сделать уже существующих людей счастливее. Второй — увеличивать количество людей в мире посредством рождения детей при условии высокой вероятности того, что они проживут счастливую жизнь». — Курсив, как говорится, авторский.

Я неловко поёрзал на своей скамье, потом продолжил:

— «Непосредственно из этого вытекает, что суммарное мировое счастье уменьшается либо вследствие уменьшения счастья существующих людей — а воспитание неполноценного ребёнка, со всеми сопутствующими затратами, делает с родителями именно это — либо вследствие рождения новых людей, которые проживут несчастную жизнь, полную страданий. В этом случае аборт становится скорее моральной обязанностью».

Аргументация была гораздо сложнее, и все возможные возражения я разбирал последующих параграфах, однако дойдя до конца отмеченного синим маркером текста, я замолчал, закрыл книгу и поднял глаза.

В зале суда можно бы было различить звук оброненной булавки. Все присяжные смотрели на меня, некоторые с отвисшей челюстью, а лицо Хуана совсем утратило цвет. Лишь Девин Беккер оставался невозмутим.

Диккерсон позволила молчанию длиться столько, сколько считала максимально возможным, а затем сказала:

— Спасибо. Теперь следующий отмеченный абзац, пожалуйста.

Я нервно раскрыл книгу и пролистал её до второй заложенной страницы. В её верхней части помещалась цитата из ещё одного отца-основателя утилитаризма, Джона Стюарта Милля; я знал её наизусть:

Однако этот текст Диккерсон не выделила. Отмеченная синим маркером область начиналась непосредственно после цитаты; я сглотнул и принялся громко читать:

— «Ключевой посыл Милля состоит в том, что мы совершенно оправданно ценим жизнь человека выше, чем жизнь шимпанзе, поскольку шимпанзе, пусть даже наслаждаясь моментом, неспособен предвкушать будущее счастье так же хорошо, как мы — и этот факт предвкушения сам по себе есть удовольствие.

Точно так же, мы ценим шимпанзе — до такой степени, что в некоторых юрисдикциях их участие в лабораторных экспериментах запрещено законом — выше, чем мышь, существо с доказуемо меньшими умственными способностями. Однако справедливости ради и во избежание обвинений в видизме мы должны применять такие же стандарты и к своему собственному виду.

Да, эмбрион с момента зачатия генетически является Homo sapiens’ом, однако он не обладает сложным мышлением, не способен к планированию или предвкушению и вряд ли испытывает от жизни радость. По мере своего развития он постепенно приобретает эти способности, но они совершенно очевидно не существуют в хотя бы отчасти полной их форме в течение нескольких лет после рождения. На основе сказанного ранее утилитарист должен поддержать аборт в случае, если перинатальная диагностика указывает на высокую вероятность несчастной, болезненной жизни; на этом же основании — отсутствии в течение будущих нескольких лет полностью сформировавшегося разума — утилитарист дополнительно может так же приветствовать не только аборт, но и милосердное избавление в случае, если серьёзный дефект стал очевиден лишь после разрешения от бремени».