Кровь и туман

Кровь и туман

Слава вернулась домой, где из привычного девушке не осталось и камня на камне. Без возможности всё исправить и без сил на попытку свыкнуться с новой жизнью, Слава ловит себя на том, что балансирует между двумя крайностями: апатией и безумием. Но она не хочет делать выбор. Она знает, что должна бороться… Вот только сможет ли?

Критический рубеж. Глава 1

Мой мозг нормально функционирует лишь в один временной промежуток – между часом ночи, когда мама, Дмитрий и Артур засыпают, и семью утра, когда первый из них плетётся на кухню, чтобы включить кофеварку. Из-за этого мне никак не заснуть больше, чем на сорок минут, и днём я чувствую себя перемолотой и спрессованной, как тот же чёртов кофе, что распространяет по квартире запах нового дня и заставляет мой живот болезненно сжаться.

Я до последнего не встаю с постели. Знаю, что находится теперь за её пределами, а потому ненавижу каждый сантиметр окружающего меня пространства. Особенно эту комнату… Чёртова комната, наполненная чёртовыми мягкими игрушками, постерами к кинофильмам и кучей девчачьих вещиц, которые я из этого настоящего не прячет по ящикам, чтобы не смущать брата, проживающего на соседней койке. Потому что Дани здесь нет, и его кровати тоже, и его разговоров перед сном, и его глупых шуток, и его запачканной красками одежды, разбросанной повсюду…

Я должна благодарить Вселенную за то, что Даня жив и счастлив, но это никак не меняет того факта, что здесь мы больше не семья.

Я эгоистка. И меня от себя тошнит, когда я желаю родителями Дани и Вани смерти, которой в этом настоящем им удалось избежать.

Выбираюсь из-под одеяла, ступаю босыми ногами на ворсистый зелёный ковёр. За последние две недели я возненавидела его так сильно, как, пожалуй, нормальный человек вообще не должен реагировать на неодушевлённые предметы. Но мне плевать. Я давно преодолела критический рубеж своего отчаяния.

Всё изменилось. И под “всё” я имею в виду абсолютно всё.

– Слава, доброе утро! – доносится мамин голос из-за закрытой двери. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – ворчу в ответ.

Две недели больничного – максимум, который Бену обманом удалось выбить для меня у куратора миротворцев, – не милой рыжеволосой Марты, а курчавого долговязого мужчины лет двадцати семи по имени Сергей.

Марты в штабе нет. Бен не стал искать информацию о ней, как я его не просила. Или, может, наоборот – сам уже нашёл что-то втихаря, но расстраивать меня ещё сильнее не захотел?

– Что будешь на завтрак? Кашу или хлопья?

Сожаления, приправленные горьким соусом из непонимания: как жить дальше?

– Позавтракаю в штабе, спасибо.

Мама уходит, и я слышу – её внимание уже привлёк Дмитрий. Точнее, папа, но я… что-то мешает мне произнести это вслух, сколько бы совместных фотографий я не увидела в стенах этой квартиры. Для меня мужчина, желающий спокойной ночи перед сном и нежно называющий меня своей “дочей” был, есть и вероятно ещё долго будет Дмитрием: капитаном, приёмным отцом Вани и мужчиной, который ни разу не позвонил, чтобы поздравить меня с днём рождения.

– Проснись и пой, сестрёнка, – Артур без стука вваливается в комнату. – Мне сегодня снилось нечто крайне забавное…

Я перестаю слушать. Заправляю кровать, надеваю брезентовую форменную куртку прямо поверх пижамы. Проверяю ксиву в кармане. Так странно; теперь, чтобы ходить по улицам города, мне нужна эта дурацкая бумажка в чёрной картонной обложке с выгравированными золотом и серебром буквами “С”, “С” и “О”.

Сотрудник специального отряда. Вот, кто я теперь. Как быстро в моей жизни один ярлык сменяется другим: недотёпа-новенькая, горе-защитница, путешественница во времени.… Теперь ещё и это.

Раскрываю ксиву, гляжу на фотографию. Самая короткая стрижка из всех, которые я когда-либо носила. Волосы, волнистые, выкрашенные в цвет пшеницы, едва прикрывают уши. Сейчас они опустились ниже ключиц, а значит прошло больше года как минимум.

Точнее – два.

На фотографии мне шестнадцать. И как говорит дата, значащаяся точно под ней, я стала стражем пятого сентября, как и в том, моём времени.

– … в общем, после такой ночки я понял, что пора завязывать с энергетиками на ужин.

Я сую ксиву в карман, туда же и телефон. Застёгиваю куртку до самого горла. А когда разворачиваюсь, нахожу Артура стоящего совсем рядом со скрещёнными на груди руками.

– А завтрак? – спрашивает он, приподнимая бровь.

– Хочу позавтракать с друзьями.

– Раньше ты всегда завтракала со своей семьёй.

Этот едва начавшийся диалог уже начинает выводить меня из себя. Ладони сами сжимаются в кулаки.

– Артур, ты идёшь? – кричит мама с кухни. – Каша сейчас остынет!

Мама спасает нас обоих. Артур, бегло осмотрев меня, выходит из комнаты, а я приседаю на край кровати и несколько минут просто дышу.

Собраться меня заставляет только входящий звонок на мобильный телефон.

– Привет, – говорю я в трубку.

– В десятом классе она перевелась в школу с лингвистическим уклоном, – короткая пауза, в течение которой абонент на противоположном конце провода отвлекается на другого собеседника. – Это та, что на переулке Грибова, – поясняет спустя пару секунд.

– Знаю такую. В квартале от неё художественная школа Дани.

– Если хочешь, можем сходить сегодня после обеда, только…

– Нет, – обрываю я. – Я сделаю это одна.

– Уверена?

– Бен, – на выдохе произношу я. – Правда. Спасибо за информацию, но дальше – я сама.

Одно из изменений, напрямую коснувшееся Бена – здесь никто не зовёт его Беном. Такого прозвища у парня по имени Андрей Прохоров просто не существует. И Бен, узнав об этом, вышел из себя настолько, что разбил руку, ударив кулаком в дверцу деревянного шкафа.

Прозвище было единственной постоянной для парня с характером, скачущим от спокойствия и до ярости за долю секунды.