Чтение онлайн

— Тушенку кто-нибудь будет? — спросил я, отщелкнул скобу с плеч — наверх, и полез в рюкзак. — Еще сухари есть.

— Сорока! — обрадовался Палыч. — Ты — золото! Давай сюда, мой дорогой друг! После процедур этих жрать хочется — сил нет! Желудок скоро винтом закрутится. Ты просто этот, как там… Спаситель и могучий избавитель. Рая, тушенку — будешь?

— Тушенку — нет, а вот сухарик погрызть — очень даже, — она белозубо улыбнулась, и я понял, почему девушке-бабушке хочется именно «погрызть».

Если последние лет тридцать сухари — только размоченные в чае или бульоне, то хрусткая ржаная корочка залетит от души! Зарецкая, кстати, тоже поняла, что я понял. Она ловко поймала пакет с сухарями, достала один и разгрызла его так аппетитно, что все остальные рекруты тоже зашевелились.

— Дай и мне там, что ли? — проговорил Кочубей. А потом добавил вежливо: — Пожалуйста. Сорока тебя зовут?

Зубы у него так и остались золотые, кстати. Что ж, у всех свои заскоки. У меня — патлы до плеч, у него — зубы. Если не запрещено — то почему бы и нет?

— Тимур меня зовут, — осклабился я. — Но пусть будет Сорока. Я своей фамилии не стесняюсь, она мне вполне нравится. Лови!

Конечно, пять банок тушенки и два кило сухарей на двадцать четыре человека — это капля в море, но — лучше, чем ничего. Совместная еда — она сближает, это однозначно. Кстати, ножи с собой оказались у многих, в основном — карманный складной вариант, иногда — вместе с вилкой и ложкой. Все-таки старшее поколение приспособлено к жизни гораздо лучше, чем мое, и точно лучше, чем следующее за нами… У одного парня (деда?) обнаружился запас барбарисок, и он передал целлофановый пакет с ними по кругу.

— Курить бросал — леденцы смоктал, — несколько виновато проговорил он. — Двадцать лет не курю, а привычка леденцы употреблять — осталась… Мне ж жонка моя их всегда покупала, а как померла — так я как будто на память о ней, понимаете?

Двадцать лет он не курит! Слышать такое от парня, которому и на вид-то было что-то около двадцати двух или двадцати пяти — дико. И про жонку, которая померла — тоже звучало очень странно. Постоянно приходилось мысленно бить себя по рукам: тут все как один — старше меня! Это нужно было учитывать и не напрягать дедушек с бабушками всякой ультрасовременной мутью… Хотя — именно мне этого можно не бояться. Я очень несовременный.

За едой беседа пошла веселее, все начали представляться, рассказывать — кто откуда родом, где родился, чем занимался… Возраст старались не упоминать специально, но волей-неволей оно всплывало. Как я понял — в большинстве своем у нас тут собрался народ от пятидесяти до семидесяти лет. Раиса оказалась самой старшей, я — самым молодым. Я особенно не вслушивался и не откровенничал — насколько мне было известно, в Русском легионе сейчас служило несколько десятков тысяч человек, и куда направят каждого из нас — одному Богу известно. Толку-то привыкать друг к другу?

С другой стороны — Парушкин обещал долгий и нудный полет на «Чапае»… Про «Чапая», кстати, тоже говорили.

— Видал у него серп и молот на рукаве? — значительно спрашивал один парень другого. — Наш человек! Советский!

— А название большого десантного корабля тебе ни о чем не говорит? Стали бы антисоветчики БДК «Чапаем» называть? — в тон ему продолжал второй. — Вот! У них там, наверное, социализм.

— С человеческим лицом! — усмехнулся золотозубо Кочубей.

— Тогда уж военный коммунизм, — хмыкнул худой рыжий парень, похожий на птицу. — Если мыслить логично.

Кажется, его фамилия была Новиков.

— Да уж не НЭП, — покосились на него.

В этот момент дверь в кабину опять раскрылась, и раздался голос лейтенанта Парушкина:

— Журналист! Эй! Журналист, у тебя еще тушенка есть?

— Есть изюм, — сказал я, заглядывая в рюкзак.

Тушенка у меня еще была — одна банка, и сухари — полпакета, но — кроме того, что у меня есть, у меня ничего нет, так что отдавать последнее я не хотел. А изюма хватало.

— О! Поделись изюмом, и я тебе дам ракурс! — обрадовался он. — У тебя ж камера с собой?

— С собой! — я нащупал фотоаппарат.

Камера у меня — классная, неубиваемая. «Экспедиция» — отечественная, созданная по программе импортозамещения. Может, наворотов у нее и меньше, чем в «Никонах», но для меня — в самый раз. Можно череп кому-нибудь проломить, например, и батареи на триста лет хватает. У меня и ноутбук белорусский дома остался — «Горизонт», тоже ничего такая машинка.

— Ну так бери аппарат, бери изюм и дуй сюда! Остальным — занять свои места, опустить фиксирующие скобы, пятнадцать минут до встречи с «Чапаем»!

Дверь открылась еще шире, и я под завистливыми взглядами остальных двинул в кабину. С изюмом и фотоаппаратом.

— О-хре-неть! — вот что я сказал в первую очередь. — Лобовое стекло — в космосе? Но это же полный бред!

— Ага. И теорию относительности на хрену вертеть — полный бред. И нано-роботами лечить опухоль мозга величиной с перепелиное яйцо, — покивал Парушкин. — Так что лобовое стекло — это еще мелочи. Окажешься на «Ломоносове» — вот там обалдеешь. А стекло — бронированное и щитками перекрывается во время жесткой посадки, так что охреневать особенно не от чего… Давай сюда изюм и садись в кресло. Пятнадцать минут — и увидишь легендарный БДК-1 «Чапай»!

Я уселся в кресло, оценив его эргономичность (не чета десантным сидениям!) и стал вертеть головой: кабина бота напоминала кабину боевого вертолета, разве что количество циферблатов, приборов и датчиков на приборной панели оказалось гораздо более скромным: основные показатели умещались на длинном узком вогнутом экране. Под ним помимо джойстика располагались кнопки, рычажки и крутёлочки непонятного предназначения. Лейтенант щелкнул каким-то тумблером, снова загудели двигатели.

— Пристегивайся! — сказал он. — Совершаем маневр.