Чтение онлайн

Трибуны, сообщить вам поручаем

Народу о решенье нашем.

(Кориолану.)

Славься

И счастлив будь, наш консул благородный!

Кориолан, будь счастлив! Славься! Славься!

Трубы.

Все, кроме Сициния и Брута, уходят.

Вот как с народом поступить он хочет!

Пора бы это всем понять! Он будет

Просить о том, что презирает, ибо

Просимое дает народ.

Идем

На рыночную площадь и народу,

Который ждет нас там, расскажем все.

Уходят.

Там же. Форум.

Входят семь-восемь горожан.

Да что там толковать: попроси он наших голосов, мы ему не откажем.

Ну, если захотим, то можем и отказать.

Это, конечно, наше право, но ведь этим правом мы воспользоваться-то не вправе: покажи он нам свои раны да расскажи про свои подвиги, так мы наши языки в эти раны всунем и за них говорить начнем. Да, уж если он нам про свои благородные дела расскажет, так нельзя же нам такое неблагородство проявить, чтоб ему в признательности отказать! Неблагодарность чудовищна; значит, неблагодарный народ — чудовище. А раз мы сами из народа, то и мы окажемся чудовищами.

Да нас и теперь из-за каждого пустяка готовы чудовищами объявить. Помните, когда мы из-за хлеба взбунтовались, он и сам не постыдился обозвать нас многоголовой чернью.

Многие нас так называли: и не за то, что головы у одних из нас черные, у других — русые, у третьих — каштановые, а у четвертых и вовсе плешивые, а за то, что умы у нас совсем уж разномастные. Честное слово, если б они разом выскочили из одного черепа, то и тогда разлетелись бы на все четыре стороны — на восток, запад, север, юг — и, продолжая двигаться по прямой, очутились бы все на одной окружности, да только в разных точках.

Вот ты как думаешь? А в какую сторону полетел бы, по-твоему, мой ум?

Ну, твой-то не так быстро из башки выберется: он в нее чересчур крепко заколочен; а если все-таки вырвется на свободу, то наверняка полетит на юг.

Это почему же именно на юг?

Да чтобы в тумане растаять: там три четверти его растворятся в гнилых испарениях, а четвертая для очистки совести вернется и поможет тебе жену подыскать.

Никак ты без своих шуточек не можешь. Да ладно, продолжай.

Так как же порешили? Отдадим ему голоса или нет? Впрочем, ничего они не изменят: большинство и так за него. А я скажу все-таки: будь он с народом помягче, не было бы человека достойнее.

Входит Кориолан в одежде смирения и Менений.

А вот и он сам идет в одежде смирения. Примечайте получше, как он себя с нами держать станет. Толпиться нам всем ни к чему: будем подходить к тому месту, где он стоит, по одному, по двое, по трое. Пусть каждого поодиночке попросит, чтобы каждому выпала честь собственный голос собственным языком отдать. Идите-ка за мной: я вам покажу, как мимо него проходить надо.

Согласны, согласны.

Горожане уходят.

Нет, ты неправ: блюли обычай этот

Достойнейшие люди.

Что сказать мне?

«Мой друг…» Чума тебя возьми! Никак

На нужный лад язык я не настрою.

"Взгляни, вот раны, друг! Служа отчизне,

Я получил их в час, когда, как стадо,

Твои собратья с ревом удирали

От грохота своих же барабанов!"

О небо! Нет, не так. Проси их вспомнить

Твои заслуги.

Их? Мои заслуги?

К чертям! Пусть лучше обо мне забудут,

Как и о добродетели, которой

Жрецы их тщетно учат.

Ты упрямством

Испортишь все. Ну, я пойду. Прошу,

Будь с ними поприветливей.

Сначала

Пусть зубы вычистят себе и рожи

Умоют.

Входят двое горожан.

Вот подходят сразу двое.

Входит третий горожанин.

Вы, конечно, знаете, почему я здесь стою.

Знаем, знаем. А все-таки ответь, что же тебя сюда привело?