Шрифт:
Владимир Сорокин
Кисет
Пожалуй, ничего на свете не люблю я сильней русского леса. Прекрасен он во все времена года и в любую погоду манит меня своей неповторимой красотою.
Хоть и живу я сам в большом городе и по происхождению человек городской, а не могу и недели прожить без леса - отложу все дела, забуду про хлопоты, сяду в электричку и через какие-нибудь полчаса уже шагаю по проселочной дороге, поглядывая вперед, ожидая встречи с моим зеленым другом.
Вот и в эту пятницу не удержался, встал раньше солнышка, позавтракал быстро, по-походному, сунул в карман штормовки пару яблок - и к вокзалу.
Взял билет до моей любимой станции, сел в электричку и поехал.
Еду, гляжу в окно. А там - начало мая, все распускается, зеленеет, душу радует. Мелькают встречные электрички, а в них людей полным полно. Все в город едут, а я в пустом вагоне из города - к лесу. Чудно...
Доехал до места, вышел на перрон, посмотрел влево. А там на горизонте лес темнеет. И видно, что верха-то его зеленцой тронуты - еще неделя, и все зазеленеет. Вот радости-то мне будет.
Но, однако, гляжу - облака над лесом порозовели, вот-вот солнышко выкатится; надо поспешать, коль хочешь рассвет в лесу встретить. Сошел я с перрона и мимо небольшого поселка, мимо школы и каланчи пожарной заспешил в мои любимые места. Иду, а сам на облака поглядываю - боюсь опоздать к рассвету.
А кругом такая красота и тишь - сердце радуется!
Земля молодой травкой проклюнулась, по оврагам дымка стоит, и пахнет так, как только одной весной пахнуть может. От этого духа словно кровь в тебе закипает, и чувствуешь ты, что не сорок тебе с лишним, а все двадцать лет!
Прошел я по кромке поля, по жердочке пересек ручей и сразу в лесу оказался. Тут уж спешить некуда - нашел полянку знакомую, сел на поваленную березку и смотрю вокруг, наслаждаюсь.
Стоят окрест березки белоствольные - словно овечки, тянут ветки кверху, а на ветвях уже крошечные зеленые листочки, этакий дым зеленый. Тут и солнышко уж поднялось, лучи - то вкось по стволам заскользили. Сразу и птицы запели сильней, и от травки молодой пар пошел. Ветерок утренний по верхам пробежал, закачались березки, запахло зеленью молодой.
Красота!
Сижу я, любуюсь, ан вдруг слышу - кто-то кашлянул сзади.
Вот, думаю, кого-то нелегкая принесла. И тут одному побыть не дадут. Оборачиваюсь. Вижу, идет ко мне, не торопясь, мужчина лет, прямо скажем, солидных - из-под серой кепки виски совсем белые проглядывают. Телогрейка на нем, сапоги, рукзак за плечами. И смотрит приветливо.
– Утро доброе,- говорит.
– Здравствуйте,- я ему отвечаю.
– Вы,- говорит,- разрешите мне посидеть немного, больно уж хороша поляна. Я вам не помешаю.
– Садитесь,- говорю,- пожалуйста. Места всем тут хватит.
– Да....
– говорит он, вздохну,- это верно. в лесу места много...
Спустил рюкзак на землю, сел.
Сидим мы, смотрим как солнышко все выше да выше сквозь ветки пробирается. А я изредка на незнакомца поглядываю.
Снял он кепку, на березу положил. Вижу - голова у него совсем седая, словно мукой посыпана. Лицо морщинистое, пожилое, а вот глаза по-молодому горят, с огоньком.
Посидели мы еще минут несколько, он и говорит:
– Кто в лесу рассвет встречает, еще стар не бывает.
Согласился я с такой мудростью.
– А вы,- говорю,- любите рассвет в лесу встречать?
– Люблю,- говорит.
И часто встречаете?
– Да каждый день приходится.
Удивился я.
– Вы,- говорю,- счастливый человек. Наверное, в поселке живете?
– Нет, отвечает,- я не здешний. Я просто,- говорит,- по лесу хожу.
Вот, думаю, тебе на. По лесу ходит. Может, думаю, разбойник какой или беглый?
А он словно мысли мои прочел - улыбнулся, морщинки возле глаз так и залучились.
– Вы,- говорит, -не думайте дурного. Я не сумасшедший и не преступник. Я травник. Травы, корешки лекарственные собираю и сдаю. Из них потом фармацевтическая фабрика лекарства делает. Этим и живу. Раньше в артели работал, а недавно один решил. Вот и хожу один...
– Так ведь,- говорю,- сейчас травы-то почти нет только-только показалась.
– Правильно,- говорит,- я ландыши собираю.
– Как? Они ведь,- говорю, отцвели...
– Тоже верно,- улыбается,- цветки-то отцвели. а плоды - в самый раз для сбора. Вот, полюбуйтесь...
И рюкзак свой потертый развязывает.
Подсел я поближе, смотрю, а в рюкзаке у него сплошь разные пакеты целлофановые: в одних - кора, в других - корешки. А он вынимает самый большой пакет, развязывает и говорит:
– Это и есть плоды ландышей. Они в медицине очень широко используются.
Гляжу, полный пакет красных бусинок, ландышами от них совсем не пахнет.
– Да,- говорю,- цветы-то я всегда замечал, а вот плоды впервые вижу.
А незнакомец улыбается:
– Ничего,- говорит,- бывает. Вы,- говорит,- городской?
– Да,- говорю,- из города.
Он улыбнулся и ничего не сказал.
А солнце уж поднялось, привпекать стало. Незнакомец свой ватник скинул, рядом на березу положил. Под ватником у него военная гимнастерка без погон оказалась, а на ней целый квадрат орденских ленточек. Штук не меньше двадцати. Сразу видно - не обошла война человека. Щурится он на солнышке и достает из кармана кисет. И кисет, прямо скажем, странный. Не простой. Сам я курением никогда не баловался и во всех курительных тонкостях не силен. Но кисеты видел - приходилось, давно еще, в детстве. Тогда многие старики курили трубки или самокрутки. И ничего, скажем, ничего особенного в тех кисетах не было - обычные кожанные или матерчатые мешочки с табаком. А этот - особенный, весь потертый, с узором, со шнурком шелковым. Да и сшит из какой-то кожи, наподобие лайки. Видать, не нашего пошива.
Незнакомец его бережно на колени положил, разявязал, достал бумажку и принялся за самокрутку.
Тут я не выдержал и спрашиваю:
– Простите, а что это у вас за кисет такой?
Он повернулся, улыбается и переспрашивате:
– А какой - такой?
Да,- говорю,- особенный. Басурманский прямо.
– Басурмансикй?
– переспросил он и головой качнул.
Хоть улыбаться не перестал, а в глазах что-то вроде укора промелькнуло.
– Эк вы,- говорит,- басурманский... Какой же он басурманский? Его самые что ни на есть русские души сшили.