Чтение онлайн

Степан горько усмехнулся, подошел к лампе прикурить и хотел было что-то сказать, но за него ответил Игнат Сысоич:

— Ровня такая, как ястребу куренок.

— А еще и так, — вставил Ермолаич: — как волку ягненок.

И Степан не мог больше сдержать себя. Он сам налил водки, выпил стаканчик одним глотком, рукавом вытер усы, не закусывая, и взволнованно заговорил:

— Неловко вроде мне, казаку, жаловаться на жизнь, да осточертело так жить, братцы! Какая же это жизнь? Какое это казацтво, как мои детишки по очереди в одной паре сапог бегают в школу: один нынче, другой завтра? Какая это правильность, как Нефадей и атаман жиреют, а у бедняка отымают последнее — то за налоги там, то за долги? Опостылела такая жизнь! Душа болит смотреть, как оно все в ней делается, и какие измывательства строят они над людьми. Хотя бы тот Загорулькин. Вот тебе, Гаврилыч, жалко чужого человека, какого убило в шахте, — прошлый раз говорил. А мне, думаешь, не жалко Игната или вот Ермолаича? Разве я слепой, не вижу, как они мучатся и с каким трудом кусок хлеба семейству добывают? А, да чего там говорить! — Он раздраженно махнул рукой и, отойдя к двери, прислонился к темному косяку.

Все молчали и только дымили цыгарками. Чургин медленно прошелся по хате, погасил о блюдечко окурок папиросы.

— Так тебе, говоришь, надоела такая жизнь? — обратился он к Степану, не теряя ровного, спокойного тона. — И мне надоела, и тестю, и Ермолаичу.

— Уж надоела, так надоела, — подтвердил Ермолаич. — Лаптей одних стоптал по России возов десять, не менее.

Чургин заметил на земле опавший пурпурный цветок розы, поднял его и, понюхав, продолжал:

— Ну, а что ж делать теперь. Степан Артемыч? Может, соберемся и все гуртом в плесо? А там, быть может, и еще такие найдутся. Очень трогательно получится! То-то поплачут о нас загорулькины или мой хозяин шахты, достопочтенный купец Шухов!

— Скажут, царствие небесное дуракам грешным, — заключил Ермолаич.

Чургин шевельнул бровями, заговорил строгим, грубоватым голосом:

— Они о нас никогда не жалели и жалеть не будут, Артемыч. Они знают, что завтра найдутся другие, которые будут работать на них в шахтах и на полях. Нет, не стоит умирать раньше времени. Надо бороться за лучшую жизнь и всем сообща.

— Так это ж придется опять, как при Пугачеве… — Степан замялся, развел руками. — Или я, может, недопойму?

— Нет, ты правильно понимаешь: для этого придется сбросить с нашей шеи и загорулькиных разных, и атаманов во всех чинах, да и всех повыше.

Степан остановился посреди комнаты, вопросительно посмотрел на Ермолаича, на Игната Сысоича.

— За эти дела они, пожалуй, того, братцы, — тихо промолвил он и пальцем обвел вокруг шеи.

— А уж там видать будет, кто кого, — жестко скачал Чургин. — Нас-то побольше.

Леон был в степи. На своем загоне делать ему было нечего: на лошади работал Игнат Сысоич, и он нанялся к отцу Акиму. Батюшка недостатка в хлебе не имел, но за доброе зерно купцы платили хорошие деньги. Чего же ради упускать из рук лишнюю копейку? И отец Аким не упускал. Недавно занявшись хозяйством, он имел уже пять пар добрых быков, две пары лошадей и с помощью работников вполне управлялся с двадцатью десятинами посева. Иногда ему помогали и миряне. Надо перевенчать кого — уж отец Аким определенно знал, что много ли, мало, а десятину хороший жених вспашет ему непременно; если крестить кого предвиделось — толика с родителя понижалась до полдесятины. Лишь похороны никакой особенной пользы не приносили, и потому отец Аким не любил, когда умирали люди; от живых было больше пользы. Но не всегда во-время подходили крестины и свадьбы, и поднимать зябь чаще всего приходилось отцу Акиму силами поденных работников.

Леон пахал за шесть гривен в день. Лошади у попа были хорошие, и погонять их днем было не нужно. Но зато сам отец Аким любил погонять своих батраков и требовал, чтобы работные люди не думали, что день кончается, когда заходит солнце, а имели в виду, что еще есть луна и при ней трудолюбивый человек может продолжать работу в поле.

И Леон продолжал пахать. Ночь действительно была лунная и не холодная, однако, лошади отца Акима к вечеру устали, тянули плуг недружно, а когда солнце закатилось, они и вовсе начали останавливаться. Леон давал им отдохнуть, рвал руками траву и, дав лошадям немного полакомиться — овес батюшка экономил, — ласково говорил:

— Ну, пошли, Рыжик, Грач! Еще один-два круга сделаем, поднатужьтесь. — И сам поднатуживался, что было силы, подталкивал плуг. Подталкивал, спотыкался о глыбы тяжелой сырой земли и все подбадривал лошадей: — Веселей, веселей, Рыжик! В борозду, Грач!

Лошади напрягались так, что головы их едва не касались земли, шли тяжелым, ровным шагом, тяжко дышали. А от плуга отваливались все новые сверкающие на лунном свете глыбы земли, ложились на ребро и, поворочавшись, словно ложась поудобней, застывали в неподвижности.

В конце делянки, возле дороги, Леон вырвал плуг из земли, переставил его под прямым углом, и вытерев потное лицо, тронул лошадей.

Только к полуночи он, еле волоча ноги, доплелся домой.

Марья затворила ставни, однако сквозь щели виднелся свет. Леон, заметив его, удивленно заглянул в щелку: не зять ли приехал? Увидев Чургина, он обрадовался, быстро вошел в хату и остановился на пороге.

В горнице было так накурено, что лампа стояла как в тумане и от этого свет ее был не белый, а неприятно красноватый. От табачного дыма резало в глазах. На скамье и табуретах возле стола сидели Игнат Сысоич с Марьей, Степан Вострокнутов и Ермолаич.

За столом, посредине, расположился Чургин и что-то карандашом писал в карманной книжке.

Игнат Сысоич медленно, виновато, как перед судом, выкладывал:

— Пшенички пудов полтораста, пудов семьдесят ячменька, а жита… — он посмотрел на Марью вопросительно.

— Пудов шестьдесят, — подсказала Марья.

— Пудов шестьдесят клади.

Чургин записал в книжку, хотел что-то спросить у тестя, но заметил Леона.

— A-а, работник отца Акима! Проходи сюда, ты нужен нам.

Леон поздоровался и вышел в переднюю, чтобы умыться и поужинать. «А батя все планует богатеть. И что он за человек, не понимаю», — подумал он об отце.

Игнат Сысоич придвинулся ближе к Чургину, медлительно продолжал:

— Пиши так: три мешка, что говорил тебе, надо отдать Загорульке да мешок процентов за чистосортность. Записал? Фоме Максимову три мешка клади — на харчи брал. Теперь скинь оттуда семенов шесть мешков: три — пшеницы да по полтора — ячменя и жита. Записал? Тоже обществу за толоку скинь по трояку за голову, за пять овечек и корову, — казацкая толока у нас. Ну, аренду Степану пятнадцать целковых клади; спасибо ему, дай бог здоровья, — другие по двадцать пять гребут. Теперь за усадьбу облог пять копеек с квадратного сажня — за триста шестьдесят сажней.

Леон торопливо съел приготовленный матерью ужин, вошел в горницу и тоже подсел к столу.

— Сейчас. Пять на триста шестьдесят, — подсчитывал Чургин вслух, — восемнадцать рублей. Дальше?

— Девять с полтиной атаман для чего-то требовал: пятерку, трояк и полтора целковых. Ну, вот и все, кажись. Мать, все, что ли? — крикнул Игнат Сысоич, обернувшись к раскрытой двери в прихожую.

Марья, войдя, сказала:

— За сено надо бы положить десятку.

— Да, совсем забыл: за десятину покоса десять целковых. Ну, теперь для будущего года — кто, бог даст, живой, будет — клади семенов. — Игнат Сысоич посмотрел на Леона, как бы спрашивая: «На сколько?» Но Леон только горько улыбнулся и ничего не ответил. — Десятин хоть на восемь клади. Пшенички десятины на четыре, по пять пудов с половиной на каждую. Жита на две — по пять пудов. Ячменя тоже на две — по шесть пудов на каждую. Записал? Четверти четыре на харчи оставь, а то нонешний год нехватило. Ну, лошади там, курям, уткам прикинь озадков мешка три. И все…