Чтение онлайн

Кулькову неоднократно приходилось видеть эту собаку, жирную и ленивую таксу, непригодную даже для охоты на мышей. Весь этот разговор был затеян Дирижаблем с единственной целью вызвать ершистого напарника на словесный поединок. Однако, Кульков, наученный горьким опытом, помалкивал.

Машина уже давно шла узкой, малоезженной лесной дорогой, — деревня Глуховщина располагалась в самом центре Козырянской пущи, в местах необжитых и дремучих, где одно человеческое жилье отстояло от другого на десятки километров, а народ еще чтил древние неписаные законы, весьма отличные от законов большого мира. Ни барщина, ни колхозы, ни немецкая оккупация не коснулись всерьез этого скудного, болотистого края.

Деревня состояла из восьми хат, в девятой, разделенной пополам дощатой перегородкой, располагался магазин и давно закрытый по причине отсутствия персонала фельдшерско-акушерский пункт. Дирижабль отправился искать место, где можно было бы спрятать машину, а Кульков вошел в магазин. В данный момент здесь находились всего два человека: продавщица (она же завмаг, грузчик, истопник и уборщица), нетерпеливо вертевшая в руках связку ключей, и тщедушный дедок в галошах на босу ногу, копавшийся в ящике со скобяным товаром. Деду нужен был гвоздь, причем один-единственный, а поскольку он стоил значительно меньше одной копейки, сделка купли-продажи состояться не могла: взять гвоздь даром гордый старикан категорически отказывался, а продавщица, естественно, не могла выдать ему сдачу. Украшением магазина служили: холодильник ценой сорок рублей (без компрессора), телевизор за двадцатку (с расколотым кинескопом) и развешенная на стенке мелкоячеистая рыболовная сеть (вполне исправная и годная к применению). Кроме того тут было немало другого, никому не нужного, лежалого и запыленного товара, часть которого, судя по внешнему виду, была изготовлена еще до последней денежной реформы.

— Здравствуйте, — сказал Кульков. — Уже закрываете?

Появление в столь поздний час незнакомого человека, да еще в милицейской форме, повергло продавщицу в состояние, близкое к шоку. Кульков тоже молчал, не зная как продолжить разговор. Надо было внятно, доходчиво и спокойно объяснить растерявшейся женщине цель этого визита, однако нужных слов Кульков как раз и не мог подобрать.

Выручило его появление Дирижабля. Времени даром тот, как видно, не терял. На его шее висела тяжелая мониста золотистого лука, а на сгибе локтя — несколько низок сушеных грибов.

— Привет, Маня! — жизнерадостно поздоровался Дирижабль.

— Я не Маня, — прошептала продавщица.

— Какая разница! Не Маня, так Таня. У тебя муж есть?

— Ага, — она кивнула.

— Этот, что ли? — Дирижабль покосился на деда.

— Не-е, это покупатель.

— А раз покупатель, пусть домой идет. Иди, папаша, иди. Мы тут свататься будем.

— А гвоздь? — осведомился дед.

— Гвоздь тебе в собесе на Первое мая бесплатно выдадут, — успокоил его Дирижабль и, не дожидаясь, пока озадаченный этой новостью дед удалится, с видом заправского ухажера, пританцовывая на ходу, подкатил к продавщице. — Значит, муж у тебя есть! Ну, не беда! Со мной ты, Маня, мать родную забудешь, а не то что мужа! — тут его внимание привлекла рыболовная сеть. — Глянь, как раз то, что мне нужно! Сколько стоит?

Продавщица, смущаясь, стала объяснять, что сети продаются по разнарядке райпотребсоюза только членам рыболовной артели (хотя оставалось загадкой, откуда такая артель могла взяться в дремучем лесу).

— Жалко… — очень натурально расстроился Дирижабль. — Ну если так, иди к мужу. А мы здесь останемся. Можешь запереть нас, если не доверяешь. Имеется сигнал, что на твой магазин этой ночью налет состоится. Дошло?

— Ага, — продавщица снова согласно кивнула, хотя было заметно, что на самом деле до нее ровным счетом ничего не дошло.

— Подождите! — сказал вдруг Кульков, стесняясь молодой и симпатичной продавщицы, он отвернулся, чтобы поправить в носу ватные затычки. При этом одна из них совершенно случайно выскочила, и Кульков унюхал нечто такое, что сразу насторожило его. — Одну минутку…

Мимо стеллажей, на которых гирлянды кирзовых сапог соседствовали со школьными тетрадями, персолью и томатным соусом, он прошел в угол магазина, где из чугунного горшка извлек обернутый целлофаном конверт с тоненькой пачкой денег.

Решительно разорвав конверт (продавщица вскрикнула, решив, что переодетые в милицейскую форму грабители, завладев деньгами, сейчас примутся за нее), Кульков веером раздвинул купюры и выбрал из них одну — сотенную. Именно от нее исходил едва уловимый мятный запах, напоминавший об аптеке, сердечных болях; немощной старости — запах, преследовавший его все последние дни.

— Не помните, кто вам ее дал? — спросил он у продавщицы.

— Парень какой-то еще перед обедом приходил. С бородой. На туриста похожий.

— Какие же сейчас туристы!

— И я так подумала. Опухший он какой-то. Грязный. Да еще в черных очках. Сначала вина просил, а потом бутылку лимонада купил. Я ему с сотни еле сдачу набрала.

Кульков снова понюхал новенькую, хрустящую бумажку и вспомнил, наконец, давно вертящееся на языке слово: «Валерьянка!» Точно — валерьянка. Разрозненные, казавшиеся случайными детали складывались в стройную, ясную конструкцию. У Кулькова взмокли ладони, во рту появилась неприятная сухость.

— Нужно позвонить в отдел; — сказал он Дирижаблю. — Кража будет именно здесь. Пусть срочно посылают помощь и перекрывают дороги.

— Ты что, Кулек, рехнулся? — спросил Дирижабль, впрочем не очень уверенно. — За панику знаешь что бывает?

— Все точно. Голову даю на отсечение. Перед кражей воры оставляют в магазине сотню, обрызганную валерьянкой. А потом по ее запаху находят и все остальные деньги. Вот и весь фокус.

— А почему именно сотню?

— А чтобы ее со сдачей не выдали.

— А почему именно валерьянкой?

— Можно, конечно, и другим чем-то. Тут дело случая. Они в машине ездят, а ничего более подходящего в дорожной аптечке нет.

— Ничего не чувствую, — Дирижабль брезгливо обнюхал сотенную.

— Вы и не почувствуете. У вас обоняние тупое.

— А у них, выходит, кто-то вроде тебя есть… острый?

— Видимо, есть.

— Ну ладно, я доложу. Мне не трудно. Но учти, если что, отвечать будешь ты. Где тут у вас телефон? — обратился он к продавщице.

— Наш неисправен. Сходите к лесниковой вдове. Третья хата отсюда.

Дирижабль исчез на полчаса, а когда вернулся, вид имел не то хмурый, не то озабоченный.