Чтение онлайн

Уважающие себя профессора в подобных сборищах, естественно, не участвовали. Эксцентрические выходки Галилея позорили, по их мнению, университет. Собирать на площади ротозеев пристало жонглерам и канатоходцам, но не ученым. Да и что, собственно, доказывают его «опыты»? Если у него возникли какие-то вопросы из-за непонимания Аристотеля, то ему бы следовало разузнать у специалистов, как надлежит толковать тот или иной текст, а не собирать толпу и не лезть на колокольню. Как вообще математик осмеливается судить относительно коренных проблем учения о движении, области, которой испокон веков занимаются по праву лишь философы?

Затея Галилея вызывала пренебрежительные реплики и недоумение. Неужели он всерьез думает, что, бросая с башни какие-то шары, можно опровергнуть Аристотеля, правоту суждений которого подтверждает опыт двух тысячелетий?

Вражда бывает разной. Его не преследуют печатными, пасквилями, на него не мечут гром и молнии с кафедр, не поносят на диспутах. Галилео Галилею, поклоннику сомнительной новизны, платят пренебрежением. Дерзкий и неспокойный ум, он сеет сомнения, покушается на авторитет великих. Он не дорожит традициями и издевается над обычаем носить тогу. Лектор, не имеющий ученой степени, — выскочка, затесавшийся в их ряды благодаря высокой и незаслуженной протекции.

Галилея окружает молчаливая враждебность: тихие козни, мелкие подлости, пересуды за спиной.

И тут вдруг представляется случай свести с ним счеты. Да и какой случай! Работы по реконструкции порта в Ливорно требовали применения машин. Джованни Медичи, мнивший себя знатоком механики, уверил великого герцога Фердинандо, что ему удалось создать очень удачный тип землечерпалки. Тот велел ученым рассмотреть представленную модель. Эксперты одобрили проект. Лишь Галилей не разделял общего восторга. Он, подбирая слова, вежливо заявил, что такая землечерпалка работать не сможет.

Дон Джованни принялся спорить. Ведь модель-то действует, а при постройке в натуральную величину будут соблюдены те же пропорции! Галилей заметил, что этого недостаточно, и стал пояснять почему. Но Фердинандо не внял его словам.

Осуществление проекта закончилось неудачей. Злость дона Джованни была тем большей, что сломалась землечерпалка именно в том месте, где указывал Галилей. Прежняя симпатия к молодому математику сменилась жгучей враждой.

Люди, расположенные к Галилею, выражали недоумение. Зачем было высказываться против проекта, когда он мог, как и остальные, его похвалить? Тогда в неудаче виноватыми бы оказались бесчестные поставщики и неумелые рабочие, а не вельможный изобретатель. Любовь к истине? Совесть ученого? Прямодушие? Благодаря такому прямодушию проще простого погубить карьеру. Фердинандо вовсе не проявлял радости, что в числе преподавателей его университета состоит этот дерзостный математик с наклонностями прорицателя. Пусть бы он каркал себе над изобретениями других инженеров. Как-никак Джованни — отпрыск великого герцога Козимо! Да и вообще, какая неблагодарность! Дон Джованни помог Галилею получить место в университете, а тот дал отрицательный отзыв о его работе!

Те, кому Галилей портил кровь независимостью своих суждений, тут же воспользовались этой историей. Их высочество, надо полагать, не будет против, если кафедру математики займет кто-либо иной? Осенью срок контракта с Галилеем истекает, и его просто не возобновят.

Из этой возни за его спиной не делали особой тайны, и Галилей понимал, что рассчитывать на что-то хорошее не приходится. В Падуе кафедра математики оставалась вакантной. Попечители Падуанского университета находились в Венеции. Не съездить ли туда?

Письмо к Гвидобальдо дель Монте выдавало невеселые мысли Галилея. Знаменитый математик откликнулся с обычным своим дружелюбием. Его огорчает, что в Пизе не умеют ценить Галилея, но еще большее огорчение испытывает он от того, что тот не надеется на лучшее. Если Галилей отправится летом в Венецию, то пусть заезжает к нему. Силы его невелики, но он готов истратить их без остатка, дабы ему помочь.

Едва начались каникулы, Галилей, не оставив попечителю никаких бумаг, куда-то уехал. К матери во Флоренцию? Или в поместье к приятелю, чтобы там, на лоне природы, заниматься странными своими опытами: бросать с колокольни тяжелые предметы либо спускать по наклонной плоскости полированные шары?

Многие в Пизе, предвкушая удовольствие, представляли себе, как у него вытянется физиономия, когда он вернется и узнает, что контракт с ним не возобновлен.

Рекомендательные письма Гвидобальдо дель Монте обеспечили Галилею радушный прием в Падуе. Там в ученых кругах большим влиянием пользовался Джанвинченцо Пинелли, человек энциклопедических познаний, состоявший в переписке со многими выдающимися умами Европы. Пинелли принял горячее участие в судьбе Галилея. Он был коротко знаком с попечителями университета. Его хлопоты и отзывы специалистов о работах Галилея принесли свои плоды: 26 сентября 1592 года Галилей получил место, которого добивался.

Математик Маджини, притязавший на ту же кафедру, был уязвлен. По городу разнесся слух, что Галилей-де добился назначения, ублажая попечителей чудесной игрой на лютне.

Оказанное предпочтение не вскружило Галилею голову. Нет, его не сочли достойнее Маджини. Просто конкурент требовал слишком многого, и попечители выбрали того, кто был более покладист! Ему положили сто восемьдесят флоринов в год. Прибавка по сравнению с жалованьем в Пизе была меньше, чем он ждал. Но привередничать не приходилось.

Галилей отправился во Флоренцию, чтобы испросить у государя разрешение поступить на службу Венецианской республики. Фердинандо соблаговолил согласиться с его переездом в Падую.

Особых хлопот, если не считать разбухшего долга, переселение ему не доставило. Нанимать грузчиков не пришлось. Да и возница не перетрудился с багажом. Вес его единственного баула, со всеми его пожитками, книгами и рукописями, не превышал и двухсот фунтов.

Дорога шла среди милых его сердцу коричнево-зеленых холмов Тосканы. Грустно было покидать любимые с детства места. Но в одном Галилей явно находил утешение — в мысли, что он натянул нос своим противникам и расстался с ними прежде, чем они смогли насладиться его крушением.

В его жизни начиналась новая глава. Найдет ли он в венецианских владениях тот духовный климат, который позволит ему написать задуманные сочинения и сказать собственное слово в учении о вселенной?

Тяжкая весть, которую он услышал еще в Венеции, ничего хорошего не предвещала: там, за три месяца до его приезда, был арестован инквизицией и заключен в темницу Джордано Бруно. Среди предъявленных ему обвинений было не только учение о множественности миров, но и мысль о движении Земли.