Чтение онлайн

Франко потом говорил, что «Львовский университет не был в то время никаким светочем в царстве духа: скорее всего его можно было сравнить с учреждением для развития бесплодия в духовной области.

Еще теперь меня пронимает холодная дрожь, — замечал он, — при воспоминании о педантических, бессмысленных лекциях Венцловского, Черкавского, Огоновского, о тяжком пережевывании мертвой книжной учености, об этом рабском следовании печатным образцам и словесным формам...»

Профессор психологии, философии и педагогики, депутат Евсей Черкавский считал себя крупным политиком. «Для университетских занятий, — рассказывал Франко, — ему оставалось очень мало времени, а являясь сюда, он имел обыкновение читать ужасным загробным голосом из старых тетрадей какую-нибудь пустейшую галиматью, не имевшую ни начала, ни конца, — должно быть, это был курс, который он растягивал не на семестр, а на целое пятилетие...»

Один из более способных преподавателей, Франц Зрудловский, после того как вышел на пенсию, имел привычку, появляясь в новой компании, рекомендоваться следующим образом:

— Я тот самый Зрудловский, который на протяжении тридцати лет морочил головы молодежи римским правом, а когда, наконец, у меня в голове стало пусто, то меня не считали преступником, а только сумасшедшим!

Остальные, более тупые господа, не потеряли рассудка, а спокойно и со священной важностью пережевывали свою жвачку до самого блаженного конца...

Дело Павлика и других арестованных продолжало тянуться. Известия о нем проникали в иностранные газеты. «Упырь социализма запугивает уже понемногу всех, — писал Франко Драгоманову, — история с Павликом широко разгласила дело...»

Львовская полиция, подстегиваемая, ложными сообщениями некоторых львовских буржуазных газет о «социалистической пропаганде в Восточной Галиции» и о «московских агентах», разъезжающих по Галичине, готова была наброситься буквально на каждого нового человека, появлявшегося в городе.

31 мая 1877 года в отеле Ланга поселился молодой человек, поляк по национальности, назвавшийся Станиславом Барабашем. Приезжий вез с собой большой сундук книг и еще отдельно четыре связки и три тяжелых чемодана...

В первую же неделю своего пребывания во Львове Станислав Барабаш познакомился с известным польским писателем Болеславом Лимановским и побывал на собраниях рабочего общества «Звезда», руководимого Августом Скерлем.

Этого оказалось достаточно, чтобы 9 июня в гостинице у Барабаша был произведен полицейский обыск. Обнаружили большое количество нелегальной литературы и письма от заграничных революционеров — в Галичину, Польшу и Россию. Среди них — письма на имя Франко и Павлика. Приезжий не успел передать их по назначению.

Письм.а привели в ужас львовские власти. Слова «революция» и «социализм» просто горели здесь на каждой странице! «Что же касается положения революционного дела в Галиции... — писал из Цюриха

Петр Лавров Михаилу Павлику. — Желание улучшить свое положение революционным путем... Мы готовы быть полезными нашим товарищам в Галиции... Будем постоянно присылать все наши новые издания...» и т. д. и т. д. Особенно угрожающе звучали некоторые письма Драгоманова из Женевы. В них, как вспоминал позднее Иван Франко, «не только были расписаны многочисленные имена знакомых, но и шла речь о различных планах и надеждах Драгоманова, находившихся в смехотворном несоответствии с реальными силами и возможностями адресатов и с той деятельностью, на которую они были способны».

Так Драгоманов упоминал, будто бы Франко почему-то должен ехать в Сигет, связаться там с молодежью, оттуда — в Мукачев и Ужгород, соблюдая чрезвычайную конспирацию и повсюду организуя молодежь. «Ни раньше, ни впоследствии, — замечает в своих позднейших воспоминаниях Франко, — мы с Драгомановым не обмолвились ни одним словом о подобной миссии, к которой я попросту в то время совершенно не был подготовлен».

Эти письма имели очень тяжелые последствия для многих, а особенно для Франко и Павлика.

Станислав Барабаш был, конечно, тотчас же посажен в «Бригидки». Он заявил, что настоящее его имя — Михаил Котурницкий. Но не пожелал давать никаких показаний, откуда, куда и зачем едет, кому везет столько запрещенных книг, с кем во Львове и за границей знаком, где, наконец, имеет свое постоянное местожительство.

На основании изъятых у Барабаша-Котурницкого писем Драгоманова в ночь с 11 на 12 июня 1877 года был арестован Франко. В его квартире на Бенедиктинской площади полицейский комиссар Соболяк произвел тщательнейший обыск.

Полицейское дознание установило, что Франко — «студент университета, 21 года, вероисповедования греко-католического, строение тела среднее, рост средний; волосы светлые, брови тоже, глаза серые, лоб, нос, рот обыкновенные, зубы здоровые, борода и усы рыжеватые, подбородок заросший, особых примет нет, язык польский, украинский, немецкий, платье городское...»

Таков был заключенный камеры номер 44 — самой плохой камеры в «Бригидках», наполненной ворами и убийцами. В камере было человек двадцать или тридцать. Окна всю зиму не затворялись, и Франко, задыхавшийся в дурном воздухе, еле-еле добился права спать поближе к окну — зато просыпался с полными снега волосами. Когда же молодой человек захворал, то на протяжении десяти дней напрасно просил, чтобы его пустили к врачу...

На нарах не хватало места для всех заключенных, и часть обитателей камеры вынуждена была располагаться прямо на каменном полу, под нарами.

На случайно добытых лоскутках бумаги Франко записал свои размышления. Они вылились в стихи. Так возникла его «Дума в тюрьме»:

Пусть небо с улыбкой бессменной Глядит на тюремные стены,

Но стены набухли от слез,

Что их пропитали насквозь.

...За что меня цепью сковали?

За что мою волю отняли?

И кто и за что осудил?

За то, что народ свой любил?

Желал я для скованных воли,

Желал обездоленным доли И равного права для всех, —

И это единый мой грех!

А в стихотворении, озаглавленном «Невольники», Франко написал, что и те люди, которые не сидят в тюрьме, — не знают настоящей свободы. Бедняки вынуждены тяжким трудом зарабатывать жалкие крохи, а плоды их труда, как кровь, льются золотом в карманы богатых бездельников...

Весь мир — это рабства обитель,

Я в замкнутом бился кругу.