Формула ЧЧ
Шрифт:
Вдали показалась «победа». Шофер явно вел машину с недозволенной скоростью. Увидев на шоссе инспектора, он притормозил, но Щепкин заметил этот маневр, остановил машину и проколол талон.
Водитель сказал сквозь зубы:
— Делать вам нечего, товарищ лейтенант. Стоите здесь и людям нервы портите. Бездушный вы человек…
Щепкин ничего на это не сказал, сел на свой мотоцикл и двинулся в объезд участка. Подъехав к отделению милиции, расположенному на площади, откуда начиналось шоссе, он пошел в дежурную комнату.
— Хорошо, что вы заглянули, Сергей Павлович, — сказал дежурный офицер. — Звонил загородный пост. Сообщили, что идут два автобуса с пионерами — ребята из лагеря возвращаются. Надо обеспечить безопасность.
Щепкин кивнул и сразу же вышел на улицу. Около своего мотоцикла он столкнулся с человеком в синем комбинезоне. Человек этот был крайне взволнован.
— Товарищ лейтенант! — закричал он. — Скорее, скорее! Нужно догнать вон ту машину…
Далеко на набережной виднелся быстро удаляющийся грузовик.
— Я шофер… Я виноват: остановился у ларька выпить воды и не выключил мотор. Откуда ни возьмись какой-то гад вскочил в кабину и погнал!..
Конец фразы едва долетел до ушей Щепкина; он толкнул педаль стартера, прыгнул в седло мотоцикла. Площадь вместе с шофером сразу оказалась далеко позади…
Набережная кончилась. В этом месте асфальтовое шоссе плавно закруглялось. Щепкин вышел на вираж, не снижая скорости. Если бы асфальт был мокрым, это был бы последний вираж в его жизни…
Машину — самосвал, нагруженный песком, — Щепкин настиг у начала дамбы. Он сразу понял, что ни справа, ни слева подходить к самосвалу нельзя: преступник может прижать мотоцикл к столбикам. Значит, оставался только один путь — сзади. Но и этот выход был крайне опасен: нужно подойти к автомобилю постепенно, на скорости, превышающей его скорость на почти неуловимую долю времени; только в этом случае могла произойти пересадка. Риск был велик, но выбора не оставалось. И Щепкин дал газ. Интервал сокращался убийственно медленно. Щепкин видел только бешено вращающиеся задние колеса грузовика. Если бы преступник вздумал уменьшить скорость, Щепкина расплющило бы о задний борт. Наконец переднее колесо мотоцикла вошло под кузов самосвала. Единственный возможный момент наступил. Щепкин бросил руль, выпрямился во весь рост и уцепился за борт. Где-то позади раздался скрежет искалеченного мотоцикла. В следующее мгновенье Щепкин уже лежал в кузове самосвала.
Вот он подполз к кабине, заглянул в заднее окошко. Человек сидел, согнувшись над рулевым колесом. Щепкин видел его всклокоченные волосы и сутулую спину. А навстречу далеко впереди плыли один за другим два автобуса — длинные, голубовато-белые…
Щепкин машинально подсчитал вес автомобилей, их встречную скорость и мысленно представил себе силу удара, который может произойти меньше чем через две минуты. Он расстегнул кобуру и спрыгнул на подножку самосвала.
Боковое стекло было опущено. Щепкин приказал:
— Взять вправо, остановить машину!
Револьвер не произвел никакого впечатления. Широко раскрытые оловянные глаза на мгновенье глянули на лейтенанта; в лицо Щепкину пахнуло винным перегаром.
Щепкин просунул левую руку в окно, ухватился за штурвал, пытаясь направить машину по краю дороги.
— Пусти руль, бандит! — закричал он и ударил револьвером по голове преступника.
Тот выпустил руль, упал на сиденье. Но было уже поздно: в нескольких метрах перед собой Щепкин увидел перекошенное ужасом лицо водителя автобуса.
Решение пришло раньше, чем Щепкин успел осознать его. Он резко вывернул руль. Автобус пронесся мимо…
Последним, что увидел лейтенант, были белые столбики, брызгами разлетевшиеся в стороны…»
Лерин голос дрогнул и оборвался так звонко, будто у неё в горле что-то лопнуло. Все молчали.
— Здесь осталось всего несколько строчек, ребята, — сказала Лера и медленно дочитала эти строчки:
— «… Сразу же за городской чертой начинается длинная дамба. Она протянулась на четыре километра; ширина проезжей части здесь едва позволяет разойтись встречным автомобилям. Водители, въезжая на этот участок, держатся правой стороны и снижают скорость. Ночью фонари проходящих машин выхватывают из тьмы силуэт мотоцикла и рядом одинокую фигуру офицера. Порой беззаботный водитель, нарушивший правила, уже готов наговорить обидные, резкие слова, но, рассмотрев молодое, пересеченное глубоким шрамом лицо старшего лейтенанта милиции, смущенно умолкает…»
Умолкла и Лера. Ребята сидели тихо, не шевелясь.
Инна Андреевна хотела что-то сказать, но оглянулась и вдруг приложила палец к губам, поспешно взяла со стола газету и убрала её в сумочку.
По школьному двору шел высокого роста человек в светлых брюках и в ковбойке с короткими рукавами. Человек шагал размашисто и упруго; сразу можно было понять, что он привык ходить на большие расстояния. Его мускулистые руки были загорелыми, и лицо тоже было коричневым, и его нисколечко не портил глубокий белый шрам. Наоборот…
— Здравствуйте, товарищи, — громко сказал Щепкин и осёкся: уж очень пристально смотрели на него пионеры и встали зачем-то, как в классе, когда входит учитель. — Извините, Инна Андреевна, за опоздание. Пешком добирался…
Неожиданно Клим рванулся к Щепкину.
— Сергей Павлович!.. Сергей Павлович, я никогда не буду пить водку и нарушать правила движения!..
— Ну вот и хорошо! — Щепкин усмехнулся, погладил Клима по голове. — Значит, будешь отличным водителем.
— Я буду, как вы! Техником-лейтенантом!
Все засмеялись. Напряжение сразу прошло.
— Ребята, — сказала Инна Андреевна, — сегодня у всех нас выходной день. У Сергея Павловича тоже. Давайте попросим его: пусть прокатит нас на «Кузнечике». — И лукаво посмотрела на Щепкина.
Хитрая Инна Андреевна! Ну ясно, она заранее договорилась с Сергеем Павловичем, а сейчас делает вид, что его надо просить.
Конечно, Щепкина просить не пришлось. Он сразу же сказал: