Филиал
Шрифт:
– Чего это ты, Семеновна, вместо Горгоны взялась за порядком смотреть? – Сабурова мне недовольно. – Может, человек хочет сверхурочно поработать?
– Кто ж ему платить будет за ваши сверхурочные пироги?
– Не волнуйся, найдем чем платить!
А Петька суетится, кланяется. Выскочил в коридор, дух перевел.
– Спасибо, Анна Семеновна, – шепчет. – Еле ноги унес.
– Ты радоваться-то погоди.
Убежал домой, к мамке. Скрутят они его, как пить дать.
Вдруг открывается дверь Виктории Львовны, и на пороге она сама. Очки на носу, в руках какие-то бумажки.
– Анна Семеновна, как хорошо, что вы не ушли! Нам для статистики не хватает одной анкеты вспомогательных служб. Пожалуйста!
– Не, никаких служб. Я работу кончила.
– Анна Семеновна, миленькая! – Люська из комнаты кричит.
Зашла. Там у них дым коромыслом, бумажки разбросаны, стол завален анкетами. Люська в халатике, коленками уперлась в стул, шарит карандашом по каким-то таблицам. Виктория меня усадила, положила перед собою анкету.
– Я буду спрашивать, вы отвечайте – да или нет.
– Давайте, только быстро.
– Привлекает ли вас в вашей работе возможность получать моральное удовлетворение?
– Да. А что это?
Она крестик поставила и дальше.
– Способствует ли характер вашей работы неформальному общению с сослуживцами?
– Ой, да ну вас! – говорю. – Я не пойму что-то.
– Ну, по-житейски, по-человечески часто общаетесь с нами? – перевела Люська.
– Да я только так и общаюсь.
– Значит, да, – Виктория важно. – Есть ли у вас резервы для повышения производительности труда?
– Нет. У меня никаких резервов нету.
– Считаете ли вы, что можно что-то улучшить в организационной структуре вашего отдела, лаборатории?
– Опять не пойму. Да ведь хуже-то некуда, – я вздыхаю.
– Пишите: да, – Люська командует. – Спасибо, Анна Семеновна, вы нам очень помогли. Сейчас мы с вами навалимся, Виктория Львовна, к полуночи должны закончить.
– Я кофе сварю. Закончим! – старуха решительно.
Что за люди у нас! Я удивляюсь. То не заставишь работать, а то как подхватятся – не остановить.
Я тихонечко удалилась, чтобы не мешать. Они и не заметили. Остался Бусиков. Стучу к нему. Молчание. Толкнула дверь, на открылась.
Славка сидит в кресле, голову откинул, не шевелится. Глаза прикрыты. Я думала – помер. Толкнула его.
– Слава, ты что?
Он глаза открыл, молчит. Рукой указал на стенку. Глянула туда, батюшки-светы! На стенке Катькин портрет. Будто сидит она в кресле с Митенькой на руках, а позади вся наша квартира дыбом. Кто сидит, кто бежит, кто под душем, кто у самовара. И я при дверях в форме. Все мелкие, как тараканы, одна Катька большая.
– Слава, ты не заболел? Иди домой.
Он головой трясет.
– Что же ты – здесь ночевать будешь?
Он кивает.
– Так ты ж мне филиал сожжешь. Начнешь курить, а здеся бумаги.
Он тычет пальцем в огнетушитель: потушу, мол.
– Да что у тебя – язык отнялся?!
Снова кивает, но хоть улыбнулся, и то слава Богу! Ну и пусть сидит. Втрескался в Катьку, не иначе. Вон какую картину отгрохал.
Повесила я ключи на доску, доску на замочек заперла.
– Я ушла! Филиал не спалите! – крикнула всем.
И дверью – хлоп.
БУСИКОВ: Тихо в филиале. Ночь… Из крана на кухне вода капает, звон ее гулко разносится по квартире. Я лампу на штативе установил перед моею Мадонной и сижу, смотрю на нее.
Тени в мастерской, все причудливо – не так, как днем.
Услышал мяуканье за дверью, поднялся.
– А-а, это ты, Мурзик… Заходи, – впустил кота Виктории Львовны. Он степенно зашел.
– Правда, хороша, Мурзик? – показал ему на портрет. – В жизни она еще лучше. Впрочем, ты знаешь…
Кот на кресло вспрыгнул, свернулся калачиком. А я подошел к селектору и долго смотрел на него, решаясь. Была ни была! Нажал на клавишу.
– Катя, ты не спишь? – тихо сказал и почувствовал, что голос дрожит. – Это я, Слава…
КАТЯ: Я голову от подушки подняла, со сна ничего не соображаю. Откуда здесь Бусиков? Кубарем скатилась с тахты – и к селектору. Прикрутила громкость, чтобы Митька не проснулся. Но не выключила. Сижу в ночной рубашке, слушаю. А Бусиков говорит.
– Теперь ты всегда со мной, понимаешь? Я сижу и смотрю на тебя, работать совсем перестал. Я только когда тебя написал… То есть вас с Митей… понял, что я… Катенька, мне трудно это произнести, я уже лет пятнадцать таких слов не говорил. Потом я женат, понимаешь… Короче говоря, хорошая штука – селектор. Он придает мне духу. Так бы я не решился. Сейчас скажу. Неважно, слышишь ты меня или нет. Даже хорошо, что меня никто не слышит…
ЛЮСЯ: Сидим, пьем чай. Все сделали. Половина первого. Слушаем Бусикова по селектору. Он у нас вместо программы для полуночников.
„Я люблю тебя, Катенька. Говорю это при свидетеле. Здесь у меня Мурзик, он слышит…“
– Мурзик у него, – киваю я Виктории Львовне.
– Может, выключим, Люся? Неудобно подслушивать…
– Ничего по селектору в любви объясняться!
«…Вот я и сказал. Если ты мне не веришь, если не принимаешь мою любовь, то ничего не говори мне утром. Сделай вид, что ты этого не слышала. Я буду думать, что ты просто спала. Но если ты слышишь и если чувствуешь то же, что чувствую я, то дай мне знак…»
– Интересно, какой? – я отхлебываю чай.
«…Знаешь, в кабинете шефа в углу переносная урна для голосования. С прошлых выборов осталась. Положи в нее что-нибудь. Ну, хоть заколку, что ли…»
– Остроумно, – комментирует Виктория Львовна. – И романтично.
«…Катя, я стихи сегодня сочинил, пока смотрел на тебя. Можно, почитаю?
Твое лицо мне снилось много лет,Оно всплывало медленно и властноСредь лиц других, унылых и несчастных,Среди людских больших и малых бед…»