Динка
Шрифт:
«Стоит... битый час стоит», – сокрушенно вздыхая, думает она.
Круглое лицо ее с ямочками на щеках омрачается. Ночной приезд дворника, о котором она боязливо думает все утро, вылетает из ее головы. Сочувствие к Динке все сильней охватывает жалостливое сердце Лины.
«Ножки-то небось подгибаются... И головочку солнышко печет, – расстроенно думает она, все чаще взглядывая в окно. – Катя не мать, у ней душа не болит».
Но Лина не хочет поддаваться жалости. Хотя она и вынянчила Динку на своих руках, а тоже понимает, что девчонка растет сорвиголова.
«Утресь Алиночке досадила и с теткой горланила. Да еще у Мышки все сливки вылакала. Беда с ей! – Вспоминая о сливках, Лина не может удержаться от улыбки, и симпатии ее снова перекидываются на сторону Динки. – Тоже ведь дите... Сливочек-то хочется попробовать... Много она понимает, кто больной, кто здоровый...»
Лина в сердцах налегает на тесто. Мучная пыль оседает на ее пушистых бровях, сердце окончательно растравляется жалостью. И, взглянув еще раз в окно, она бежит отыскивать Катю. Катя сидит на ступеньке террасы с двумя старшими племянницами и громко, как-то чересчур громко и весело, читает им «Приключения Тома Сойера». Но девочки слушают невнимательно – их беспокоит младшая сестра.
– Катя, можно я позову Динку? – прерывая чтение, спрашивает Мышка.
– Не надо. Постоит, постоит и придет сама. – Катя хочет выдержать характер.
– Но Динка не придет сама, – огорченно вздыхает Мышка.
– Конечно, сама она не придет, – подтверждает и Алина. – Пусть Мышка позовет ее, Катя!
– Я пойду, Катя, ладно? – вскакивает Мышка.
– Ну хорошо. Пойди и скажи этой противной девчонке, что я читаю вам «Тома Сойера». Пусть идет слушать, – смягчается Катя.
Мышка бежит к калитке и, замедлив шаги, тихонько приближается к сестре:
– Диночка! Пойдем домой! Катя будет читать нам «Тома Сойера».
– Пусть она подавится своим «Томом Сойером»! – грубо отвечает Динка.
Мышка растерянно отступает, моргает короткими ресницами.
– Ой... Как тебе не стыдно так говорить! Если Катя подавится «Томом Сойером»...
– Уйди! – сердито прерывает ее Динка и снова утыкается лицом в калитку. – Не хочу я ни с кем говорить! Я скоро умру...
– Как?.. Почему ты умрешь? – заикаясь от волнения, спрашивает Мышка.
– Потому что у меня сердце лопнет от злости! Смотри, я уже сделалась больной.
Динка поворачивает к сестре свое лицо. Она действительно чувствует, что умирает. Горькая обида и жалость к себе отражаются в ее глазах, нижняя губа тихо опускается, щеки вытягиваются. Мышка бросается к ней, обхватывает ее обеими руками, тоненький голосок ее дрожит от огорчения:
– А мама?.. Что скажет мама?..
Динка глубоко вздыхает, губы ее шевелятся, слова застревают в горле:
– Мама скажет: а где же моя третья дочка? У меня было три, а тут только две...
Глаза Мышки наполняются слезами.
– Тут только две дочки, а у меня было три... скажет мама, – тоскливым шепотом повторяет Динка.
– Не говори так... – жалобно просит ее Мышка. – Зачем ты все это придумываешь?
– Мышка! – раздается с террасы голос Кати.
Динка мгновенно приходит в себя и хватает сестру за руку:
– Вытри глаза, а то Катя скажет, что я тебя обидела! Ты всегда подводишь меня!
– Как я тебя подвожу? Ты сама... – шмыгая носом, защищается Мышка.
– Нет, не сама! Зачем ты мне утром сливки дала попробовать? «Попробуй, попробуй, два глоточка»! – сварливо передразнивает сестру Динка.
– Так я же не знала, что ты всю чашку выпьешь, – морщась, оправдывается Мышка.
– «Не знала»! Ты никогда ничего не знаешь, а у меня во рту такой вкус, что если мне попадет что-нибудь, так я уже все целиком проглатываю!
– Мышка! – настойчиво зовет Катя.
– Иду! – откликается Мышка и тянет сестру за руку. – Пойдем, ну пойдем же!
– Нет! – вырывает свою руку Динка.
Мышка возвращается одна.
– Динка не идет, Катя.
– Ну и пусть стоит до приезда мамы! – с досадой отвечает тетка.
Чтение «Тома Сойера» прекращается. Алина берет книгу и уходит к себе в комнату.
– Я сейчас дочитаю три страницы и сама позову Динку, – говорит она, уходя.
– Катя! – запыхавшись, говорит Лина и, вытирая фартуком перепачканное мукой лицо, присаживается на нижнюю ступеньку. – Это что же ты, Катерина, делаешь, а? Поставила девчонку у калитки, и стоит она у тебя как пугало огородное битых два часа! Никакие нервы не выдержат, право слово! – сердито выговаривает она Кате.
– Да не ставила я ее! Она из упрямства стоит, да еще хочет показать всем, какая она несчастная!
– Да уж чего тут показывать! Постой-ка два часа безо всяких делов да на своих ногах! Ой, да как же это ты надумала, Катя!
– Да ничего я не надумала! Я только запретила ей идти гулять! – окончательно сердится Катя.
– «Запретила»... Гляди-ко! Так она тебя и послушает! Ишь стоит перемогается. Головочкой своей измысляет чтой-то. Ножкой об ножку постукивает... – приподымаясь на верхнюю ступеньку и глядя на сиротливую фигурку у калитки, говорит Лина. – Пойдет, беспременно пойдет! – с уверенностью добавляет она и, присаживаясь около Кати, шумно вздыхает: – Ох, и что ж это за разнесчастный день нынче! Не успел петух пропеть, как все напасти на нас свалились... Тот стучит, а тот и вовсе, как покойник, в калитку лезет...
– Что такое? – удивленно спрашивает Катя и поспешно отсылает Мышку: – Пойди займись чем-нибудь.
Мышка неохотно идет в комнату.
– Что ты говоришь, Лина? Я не понимаю...
– А что тут понимать?.. Не первый раз... – Лина придвигается ближе и, понизив голос, рассказывает: – Никич-то наш... опять костюм пропил! Еще поперед Герасима заявился... Уж я против ночи не стала говорить вам...
– Откуда же он заявился?
– Известно откуда. Може, и впрямь в городе был, только похоже, что где-нибудь тут, на пристани. И весь, весь до ниточки расторговался... Да не поздно пришел, чуть-чуть так темнело еще. Вы на террасе чай пили, а Динка по саду бегала...