Чтение онлайн

– Да, - говорит Гас.
– Я смотрел вчера похороны матери Терезы. Подвернулась старая пленка. Просмотрел с начала и до конца и должен сказать, что у принцессы Ди похороны были лучше.

– Паписты, чего ж ты от них хочешь, - фыркает Гиллман.

– Я тебе так скажу, эти паписты обычно знают, как устраивать хорошие похороны; надо отдать им должное, - говорит Гас.

– Так это ж Калькутта, долбаные азиаты, - скрипит Гиллман, - от них толку никакого. Без нас и страной управлять не в состоянии, а ты хочешь, чтобы они похороны не испоганили.

– Не думаю...
– начинает Драммонд.

Гиллман затыкает ей рот презрительной ухмылкой.

– У них было пятьдесят гребаных лет, чтобы навести там порядок. И если бы навели, то никакая мать Тереза им бы и не понадобилась, потому что не было бы ни бедности, ни трущоб.

– Что ж, - жизнерадостно сообщает Инглис, - вот у нас теперь собственный парламент. Будем надеяться, что справимся с делами лучше!

– Полная хуйня, вот что из этого получится, - бросаю я.
– Если мы не в состоянии организоваться, чтобы сходить в бар, то как будем управлять собственными делами!

Инглис принимает намек на свой счет, и мы меняем дислокацию.

Через какое-то время, пропустив уже по паре стаканчиков, замечаем, что потеряли где-то Драммонд. Хуй бы с ней, но

уходит и Фултон, что окончательно разбивает мои планы на небольшой перепихон. Впрочем, жалеть нечего: эта пизденка не стоит того, чтобы в нее тыкаться. Медленно проползая по добираемся до бара «Устрица». Заканчивается все тем, что я подцепляю какую-то сучку, которая так тискает мою задницу, что у меня пропадает всякое желание вести се к себе. Леннокс указывает, что я нашел себе драную подстилку, и мы по-тихому сваливаем и снова тащимся по дороге. Инглис отпускает какое-то замечание по поводу дам сомнительного поведения, и я решаю, что этот пидер слишком много себе позволяет, а потому напрашивается на неприятности. Предлагаю выпить по последней в одном казино, которое, как мне известно, закрыто на ремонт. Начинает подмораживать, и мы бредем под падающим снегом.

– Вот, бля!
– бормочу я, глядя на наглухо заколоченные двери.
– Что ж, тут поблизости есть одно местечко, где собираются «голубые» братья.

– Я туда не пойду, - заявляет Инглис.
– Лучше в Ложу...

– Есть что скрывать, а?
– хохочет Леннокс.

Он взял пиво с собой и теперь никак от него не оторвется. Инглис смотрит на Рэя так, как будто надписи в сортире - его рук дело.

– Нет.
– Он пожимает плечами и отхлебывает из своей пииты.
– Мне скрывать нечего.

Я улыбаюсь.

– Послушайте, давайте зайдем. Нам же только выпить, - говорит Гиллман.

Рэй допивает пиво и швыряет стакан в грузовик дорожной службы. Он разбивается о кузов.

– Недоумки!
– орет Рэй.

Идем в клуб. Вышибала на входе смотрит на нас не слишком дружелюбно, но пропускает, узнав, что мы из полиции. В зале полным-полно самых разных педиков. Помимо прочих, есть тут и бывшие уголовники, пристрастившиеся к этому делу и Соутоне. Спускаюсь вниз и замечаю парня своей мечты, Синки, промышляющего в Кэлтон-Хилл. Быстро даю ему необходимые инструкции и возвращаюсь наверх, к ребятам.

Веселимся вовсю. Гиллман уже расквасил нос какому-то гомику, который имел неосторожность посмотреть в его сторону в туалете. Через некоторое время появляется Синки и направляется через зал прямиком к Инглису.

– ПИ-И-ИТЕР! О, ПИ-И-ИТЕР!
– кричит он.
– ДАВНЕНЬКО НЕ ВИДЕЛИСЬ! Вижу, ты и дружков привел!

– Я тебя не знаю!
– кричит Инглис.

– О, извините... не понял... у вас тут своя компания...
– Синки отступает, удивленно подняв брови, и, обращаясь к изумленно наблюдающим за этой сценой приятелям, добавляет: - Он бывает таки-и-им ро-о-обким...

Гиллман смотрит на Инглиса с нескрываемым презрением, а Леннокс отходит на пару шагов.

– ДА НЕ ЗНАЮ Я ЕГО НИ ХУЯ!
– взвывает Инглис и бросается на Синки.

Я хватаю его за плечо.

– Ради Бога, Питер, мы же полицейские! Не устраивай скандал.

– Но я не знаю его!
– жалобно скулит Инглис.

– Зато он, похоже, хорошо знает тебя, - говорит Даги Гиллман, сверля беднягу ненавидящим взглядом.

– Это ты... ты написал то дерьмо в туалете, - тоном обвинителя произносит Инглис, но в конце фразы голос его срывается на высокую, пронзительную ноту.

– Я ничего не писал, так что ты лучше порасспрашивай своих вонючих дружков.

– Гиллман хмыкает, а его подбородок сам собой выдвигается вперед.

– Ах ты мразь...

– Инглис наносит удар сбоку, но его противник отступает па полшага и бьет в скулу. Я хватаю Инглиса, надеясь, что Гиллман войдет в раж и разделает пидера под орех, но на лом уже повисли Рэй и Гас. С Гиллманом мало кто справится, и Инглис это понимает, а потому пыхтит и рвется только для порядка, отчего его телодвижения выглядят особенно жалко.

– Послушайте, давайте уебывать отсюда, - призываю я.
– Мы все немного перебрали. Поедем к масонам.

Вываливаем на улицу, в пургу. Инглис уже не с нами - одинокая фигурка тащится, опустив голову, вверх по Лейт-Уок.

– Эй, Питер!
– кричит Гас.
– Перестань, иди сюда.

Да не трогай ты этого вонючего педика, - говорит Гиллман.

Гомосек хренов!
– кричит вслед Инглису Рэй. СОДОМИТ ХУЕВ!
– орет во всю глотку Гиллман, сложив ладони рупором.

Остальные, может, и забудут все завтра, отнесутся к случившемуся как к пьяной болтовне, но Гиллман ненавидит «голубых» всей душой и так просто не спустит. Мы провожаем удаляющегося Инглиса пьяным ревом жаждущей расправы толпы.

В руке у Леннокса еще один стакан. Он швыряет его в сторону изгнанника, но снаряд не долетает добрых пару ярдов и разбивается на мостовой. Звук получается глухой из-за густого снега.

(Ты не можешь без работы. Ты ненавидишь ее, но вместе с тем живешь ею, ее мелочными проблемами. Эти проблемы, эти пустяки отвлекают тебя от себя самого, и ты остаешься один на один с собой только ночью, в промежутке между выключением телевизора и нервным, судорожным погружением в неспокойный сон. Как я могу простить тебя, Брюс, после того как ты безжалостно изгнал столь много значившего для меня Другого? Это творение высшей красоты, эту чистейшую из душ, существо, полностью доверявшее тебе, нашему Хозяину, того, кто не захотел отчаянно цепляться за жизнь в наполненной страшными газами утробе. Эту душу, верившую в твои благие намерения по отношению к Другому. Моя боль. Моя боль. Будь проклято любое божество, подвергающее столь тяжкому испытанию добродетель духа. Будь проклято любое сообщество душ, карающее добродетель как слабость, наполняющее жизнь цинизмом и порочностью, отдающее им предпочтение перед знанием и еще большей добродетелью Как я могу простить тебя? Но простить я должен. Я знаю твою историю. Как я могу простить тебя? Но простить я должен. Должен? Как я могу простить тебя? Простить тебя я должен. Должен? Твоя история. Она началась в маленьком шахтерском поселке, называвшемся Ниттин и расположенном неподалеку от славного города Эдины. Ты стал первым, рожденным при тревожных обстоятельствах, сыном Йена Робертсона и Молли Хэнлон. Они были из простых шахтерских семей. Да, ты стал первым сыном но что-то пошло не так, как надо. Они были привычные к тяжкой жизни. Но оказались не готовыми к тому, с чем им пришлось столкнуться. Народ в горняцких поселках всегда знал свое место. Люди знали, что на протяжении всей истории правящие классы всегда заботились только о себе: аристократы, владевшие землей, капиталисты, владевшие фабриками, которым требовался уголь, который добывали рабочие. Правительство очень редко - а вернее будет сказать, никогда - становилось на сторону тех, кто работал на фабриках или рубил уголь. Они побеждали в схватках, когда становились плечом к плечу. Но проигрывали, борясь поодиночке. И однажды они потеряли все. Но твоя семья, Брюс, она потеряла все в тот же самый момент, когда получила. Итак, ты вышел из шахтерского поселка и горняцкой семьи. Ты даже спустился в забой после окончания школы. Однако когда полиция выступила против шахтеров, чтобы заставить их подчиниться новому антипрофсоюзному закону, введенному государством, и сломать сопротивление