Чтение онлайн

— А еще свою рогатку подарю Не эту, а запасную…

— Из красной резины?

— Из красной, Как зад у павиана…

Цурюк тяжело задумался.

— В такую-то бадью хоть кто попадет, — сказал Синий.

— Давай другую, — отозвался Фома. — Мне все равно. Однако посудины помельче под руками не было. «Да и какая разница…» — подумал Лодька.

Борька сдернул с Синего мятый «кемель» с растрепанным козырьком.

— Ну чё… — сказал Синий.

— Ничё… Через плечо… — сказал Борька и крепко надел кемель на Лодьку.

— Не надо — дернулся тот.

— Надо. От банки будут мелкие осколки, не выскребешь из волос… — Борька оглянулся на Неверова. — Или ты, Фома, против?

Тот пожал плечами:

— Мне-то что…

Борька поднял из подорожников неверовские крепкие очки и тоже надел на Лодьку (который опять побрыкался). Снова спросил:

— Может, ты, Фома, против?

И тот вновь пожал плечами: мне, мол, все равно.

Лодька встал спиной к поленнице. Прямо встал. Сам поставил себе на голову банку. Прочно, чтобы не соскользнула. И стал смотреть поверх голов.

Неверов отмерил привычную дистанцию — десять широких шагов. Подумал и отмерил еще пять — наверно, потому, что банка была крупная, не аптечный пузырек. Повернулся. Лодька замер. Он знал, что если вздрогнет, переступит или просто шевельнется, Фома завопит, что он, Севкин, струсил…

— И не жмурься, — сказал Фома издалека.

— Жмуриться можно, — сказал Фонарик. — Это ведь не мешает тебе стрелять.

— Ты, Батарейка-лампочка, не вякай под руку, — попросил Фома. — Ладно, пускай жмурится.

— Да не буду, успокойся, — хмыкнул Лодька осторожно, чтобы не качнуть банку. — Стреляй давай.

— И в штаны не напусти, — тонко улыбнулся Фома (вот гад!).

— А в штаны он тоже имеет право, — вдруг заговорил Толька Синий, в общем-то не склонный к юмору. — Тоже его дело, тебе оно Фома тоже не мешает. — И непонятно было: Фому он решил поддеть или Лодьку.

Лодька, закаменев плечами и шеей, спросил:

— Долго я так должен стоять? Я не нанимался, чтоб целый час…

Он теперь ни капельки не боялся. Не убьет же его Фома в конце концов, даже если промажет. Конечно, металлическая таблетка, когда врежет по лицу или по телу, может оставить крепкий шрам. Но это будет героическая отметина. И пускай Лодька не удержится от слез, никто его за это не осудит. А Фоме будет вечный позор: и за промах, и за его, Лодькину, рану. Так что промахиваться нет Фомочке никакого резона…

Лодька опять стал смотреть сквозь очки поверх голов, спокойно так, и жмурится ничуть не хотелось. Позади Фомы шел по верху березового штабеля котенок Зины Каблуковой, черный Боба…

Борька сказал:

— Ты, Фома, чё из себя строишь? Не вы…йся, а стреляй. Или сам затрепыхался?

И Фома сразу выстрелил. Почти не целясь.

И ничего не случилось. Только банка звякнула и шевельнулась.

— У-у-у! — разочарованно пронеслось над Стрелкой. И Лодька сразу понял: Фома не промазал, но и не разбил банку. Видно, «пуля» задела посудину по касательной. Выстрел для чемпиона Неверова явно не лучший…

Лодька спросил с насмешкой и облегчением:

— Ну что? Можно уже шевелиться?

Подскочил Борька, схватил и катнул в траву банку, сдернул с Лодьки кемель и очки.

— Иди сюда, Фомочка, пощупай его штаны. Сухие…

— Верю, — усмехнулся Неверов, старательно пряча досаду.

— Тогда давай ножик, — не отступал Борька.

Фома подошел, поднял банку:

— Вот зараза. Я же ей точно в середку вляпал… Бронестекло, как в танке…

— Ты, что ли причину ищешь? — настырно спросил Борька. — Жалко отдавать, что проиграл?

Фома глянул на него, как на глупого младенца: за кого, мол, ты меня принимаешь? Вынул из кармана аккуратных (даже со следами стрелок) брюк похожий на зеленую рыбку нож.

— Пользуйся, Севкин.

Лодька взял. Ощутил скользкую тяжесть в ладони. И радость: такая вещь!

Но радость была лишь на миг. Лодька увидел лицо Неверова. Не нынешнее, а то, каким оно было недавно: когда Фома, свистя проволочной шпагой прижимал Севкина к поленнице — прищуренный, ухмыляющийся, довольный…

В блестящее колечка ножа была продернута тесемка из сыромятной кожи — такая же, какой шнуровали мяч. Завязанная в петлю. Лодька надел ее на палец, покрутил нож в воздухе. Сказал задумчиво:

— Нет, Фома, не буду я им пользоваться… — Он с размаха пустил свой трофей высоко вверх и назад. Блестящая ручка изумрудом сверкнула в синеве. Нож улетел на территорию пекарни.

(Там он, конечно же, затерялся среди груд пустых ящиков и ржавых форм для хлебной продукции, сваленных у стены. Никто не найдет теперь, никто даже не проберется в «производственную зону», где полно сторожей…)

Это было самое правильное, что Лодька мог сделать. Так он считал и тогда, и потом. Все молчали. И ощущали, что авторитет Фомы плавно съехал на несколько делений вниз.

Впрочем, Фома сделал вид, что ничего не произошло, только шевельнул бровями. Посвистывая, опять поднял банку. Стал разглядывать: почему же она, стерва, не разлетелась от попадания?

Появились Атос и Лешка Григорьев. Цурюк, Костик и Фонарик тут же взахлеб поведали им, что произошло.

— Фома, тебя мозги на месте? — спросил Атос. — А если бы ты ему в лицо вмазал?

Фома пренебрежительно сообщил, что мозги у него на месте и руки тоже. И что этими руками он никак не мог вмазать Севкину в лицо, если целился в банку. А если бы и попал в нос или щеку, никакой беды бы не было.

— Я же не шайбочкой, а глиняным ядрышком бил. И натягивал вполсилы. Потому, видать, посудина и уцелела.

— Врешь ты! — взвинтился Борька. — Ты шайбочкой! Сам говорил!

— Мало ли что говорил! Это чтобы Севкина попугать. А по правде — сухой глиной. А если железом, разве эта склянка уцелела бы?

Фома прочно поставил банку на выступ поленицы, широко отмерил опять десяток шагов, вскинул рогатку. «Щёлк!» — это шайбочка ударилась о стекло. Банка уцелела.

— Вот сволочь, — сказал Фома. Он, кажется, всерьез растерялся.