Чтение онлайн

– Я ей и ейным родителям малокровным устрою "джазу".

– Валяй, - сказал Васька.

Адам воткнул между рамой и стеклом Вериного окна иглу хомутную с привязанной к ней суровой ниткой, нитка могла быть простой, не суровой, но Адам настаивал на повышенной прочности - наверное, надеялся поднять звук "джазы" до отвернувшихся от него небес. Дело заключалось в следующем: другой конец нитки привязывался к катушке, катушку следовало вращать в петле - от вибрации стекло начинало гудеть. Натягивая и ослабляя нитку, можно было менять тональность этого гудения и его громкость.

Верино окно гудело три ночи. Вера ходила в школу невыспавшаяся, бледная, ее родители, тоже бледные, не подавали вида, что происходит кошмарное черт те что. Адам, тоже бледный, упрямо губил их всеми частотами звуков, включая и ультразвук, хоть и боялся суровой кары своего справедливого отца-машиниста.

Не спал весь дом, хотя и не понимали люди, что же там во дворе происходит.

На третью ночь Женя Крюк, свесив одну ногу наружу, подыграл Адамовой "джазе" на банджо. Женя понял, в чем дело, и обратил вой стекла в песню первой любви, тоски и любовного мщения.

Музыку прекратил Васька - залез по трубе и сломал иглу.

Адам погиб в своей родной Белоруссии.

Вспомнив Адамову "джазу", Васька расхохотался.

– Ничего в этом смешного не было, - сказала Вера.
– Адам дурак. А маму потом увезли в больницу.

Вера ушла в комнату. Васька допил чай и за ней пошел.

Она стояла возле буфета, держала их выпускную фотокарточку, приклеенную на картонное паспарту. Посередине, в тесном окружении ребят, стояли директор, завуч и классная воспитательница Полина Марковна - все трое были помечены крестиками. Все мальчишки, за исключением Васьки и Вышки, тоже были помечены крестиками. И шесть девочек из двенадцати.

– Вышка живет далеко, да и недолюбливал он меня. Вася, он тупой, правда? С девчонками я никогда не дружила. Остался у меня ты один. У тебя есть белая рубашка? Хочешь, я тебе папину дам?

– Давай, - согласился Васька.
– Галстука у меня тоже нет.

Все следующее утро Васька доделывал ковры. Их было шесть: три на стенах, три на подрамниках. Разукрашивал одежду и оружие каменьями, золотил орнамент бронзовым порошком, наводил боевой румянец на суровые лица. И пел.

– И репертуар у тебя Афонин, - укорила его Анастасия Ивановна, жалея для него даже песен.

Она вошла в его комнату с Сережей. Причем она вела Сережу за руку, как сына, и всем своим видом говорила: посмотрите на него - каков, а?!

На Сереже вместо курточки с залатанными через край локтями и широченных самодеятельно ушитых брюк был надет костюм маляра-живописца Афанасия Никаноровича, бежевый: не тот, на котором ордена привинчены, другой, еще лучше, всего два раза одеванный и теперь безжалостно перешитый.

Васькины губы шевельнулись.

"Не порицай. Настьке сын нужон, - прозвучал в нем смущенный голос Афанасия Никаноровича.
– Не сумели мы с ней в свое-то время. А теперь она себе не дозволит. Что говорить - дура. А ты все же не порицай".

Сережа сиял и мучился одновременно. Он был похож на обтертое рукавом краснобокое яблочко.

Ух как он был хорош!

– Принц!
– сказал Васька.
– Артист балета. И куда это вы, простите за любопытство, так богато вырядились?

– Устраиваться идем в нашу организацию, - сказала Анастасия Ивановна, с гордой поддевкой.

– Геология пострадает.

– У Сережи организм деликатный - для тонкого дела. Это у некоторых плечи как раз в самый раз, чтобы камни дробить.

– У некоторых плечи есть, - согласился Васька.
– Некоторые подумают-подумают и пойдут в кузнецы.

Потом Васька распечатал и вымыл окна. Переоделся во все отутюженное. И когда Вера крикнула в форточку: "Вась, ты готов?" - он был уже как жених.

Парней-футболистов во дворе не было, только две девчонки с серыми шейками и в розовых чулках переговаривались, пританцовывая.

– Научите, - сказал Васька.

– Давайте.

Девчонки откровенно обрадовались. Взяли Ваську с двух сторон за руки. Остроносенькая с подбритыми бровками и прямоугольно крашенным ротиком сказала:

– Парами необязательно. Два нажима на одну ногу с припаданием.
– Она показала.
– Можно вперед, назад, с поворотами. И за руки держаться необязательно. Начали.

Движения оказались легкими, похожими на игру "маялку", или на бесконечные футбольные упражнения парней. Были в этом танце свобода, веселье, азарт - Васька, понимавший танец как оберегаемую человечеством почти ритуальную возможность прикосновений, танцуя эту линду, чувствовал себя старомодным и потным. И много лет спустя, глядя, как молодые люди вешаются друг на друге и лижутся в метро, в Эрмитаже, на автобусной остановке, Васька знал - это расплата за подмену в танце божественного спортивным.

– Вася!
– У парадной стояла Вера. Плащ распахнут - лунным серебром светится ее невестино платье. За Верой - высокий моряк, Георгий, в форме и темноволосая девушка в шинели, туго подпоясанная, стройная, как юный прекрасный витязь.

– Знакомьтесь, - сказала Вера.
– Сестра Георгия, Юна... Вася, мой самый близкий школьный товарищ.

"А ведь действительно, - подумал Васька, - в школе у Веры ближе меня никого не было, я ей как брат был: даже одноклассники пытались ее в уголке зажать".

Юна протянула Ваське левую руку - правый рукав шинели был забран под ремень и туго натянут. Васька взял ее кисть обеими руками и не сжал, а как бы спрятал в своих ладонях, ощутив движение ее теплых пальцев.

В подворотне Васька оглянулся: девочки-танцорки, похожие на голенастых осенних цыплят, повернули в их сторону раскрытые красные клювики.

Юна взяла Ваську под руку.

– Какой у вас смешной узкий двор - телескоп.

– Кларнет, - сказал Васька.
– Его Женя Крюк так прозвал. Женя играл на банджо, рояле, гитаре и саксофоне. Женю убили под Кенигсбергом.